Часть 3

Гермиона сидела в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на чтении. Не получалось. У неё ничего не получалось. Она не могла сконцентрироваться — буквы будто в снежном вихре плыли и кружились перед глазами, упорно отказываясь складываться в строчки. Руки тряслись, пальцы, сжимавшие краешек старой книги, дрожали. Она забилась в самый дальний угол, спряталась от посторонних глаз, от навязчивых вопросов. От друзей. Которые и так задали за эти две недели слишком много вопросов, на которые у неё не было ответа, устроившего бы их. Который можно было дать спокойно и без тени смущения на лице. Как она могла объяснить нормально своё отсутствие в течение почти месяца? И то, что она вернулась невредимой? Почти. Кое-что в ней было повреждено, кое-что сломалось, и теперь её тянуло обратно, к Волдеморту. Тело ломало от тоски по нему, нос пытался уловить его грозу в воздухе, а лёгкие сжимались болезненно от его отсутствия. Вчера она нашла в одной из древних книг трактат об альфах и омегах, про которых слышала от Волдеморта. «Они рождаются только от союза магглов и волшебников, редко. В исключительных случаях. И каждое их появление несёт с собой беду…» — гласил один из абзацев. Волдеморт был рождён именно у такой пары, а вот Гермиона… Возможно, когда Слизнорт спрашивал о родстве с Дагворт-Грейнджерами, был близок к истине? Может быть, отец Гермионы был из ветки семьи, отошедшей от магического мира, но всё ещё нёс в себе магию? А запрет на браки между волшебниками и магглами привёл к тому, что рождаться такие странные волшебники перестали. Почти. Самое страшное Гермиона прочитала дальше. Прислонившись к холодной каменной стене, она пальцем вела по строчкам пожелтевших страниц. «Альфы и омеги без пары живут не дольше двадцати пяти лет», — это ей уже говорил Волдеморт, в самую первую их ночь. Тут же перед её мысленным взором встала картина их первого раза: как он нависает над ней, как целует, как медленно входит и… как она отвечает. Гермиона тряхнула головой, чтобы отогнать морок. Затем её взгляд снова вернулся к книге. — Магия, запертая в теле альфы, не находит выхода, — шёпотом прочла она. — Его магия замыкается только на омеге, без неё она начинает пожирать альфу изнутри и… — она перевернула страницу. — Появляется беспричинная агрессия, часто доходящая до безумия. Потеря контроля. Смерть наступает к двадцати годам, в редких случаях они доживают до двадцати пяти. А затем у Гермионы перехватило дыхание. — Омега без альфы погибает также, сжигаемая своей силой… Вот что с ней было, вот почему её так колотило и трясло. Она теряла концентрацию, волю и характер не потому, что с ней что-то сотворил Волдеморт. Её природа тянула к нему, буквально делала жизнь без него невозможной. Но… почему об этом никто не знает? Гермиона перечитала абзац снова. «Не дольше двадцати пяти лет… не дольше… двадцать пять». Ей было восемнадцать. Сколько ей останется? Два года или три? Она чувствовала, как магия, струившаяся по венам, уже выжигала её изнутри. Искала выход, искала возможность соединиться с другим источником, способным уравновесить. Как Инь и Ян. Почти месяц с Волдемортом она дышала, а две недели без него медленно и мучительно умирала… Почему он столько прожил? Ему не двадцать пять. Гермиона положила книгу на колени и посмотрела вверх, на тёмный свод каменного потолка, под которым плыли зачарованные свечи. Потому что он создавал крестражи. Потому что каждый раз, как только мука становилась невыносимой — он отрывал кусок от своей души, чтобы прожить ещё. Чтобы дождаться. Он уничтожал раз за разом то, что делало его человеком, чтобы дождаться. Её. Омеги. И он дождался. Когда он был уже на грани — родилась она. Но это было не всё. Территория. Альфы стремятся контролировать пространство вокруг, чтобы оно было безопасно для… омеги. Гермиона прикрыла глаза. Территория. Министерство, которое захватил Волдеморт. Аврорат. Власть, к которой он стремился, — это… гипертрофированное собственничество, возведённое в абсолют. Чистый инстинкт. Обострённый длительным ожиданием. И всё это было для того, чтобы обезопасить свою будущую пару. Он ведь делал всю страну своей территорией. Для своей омеги… Интересно, осознавал ли это сам Волдеморт? Закрыв книгу, Гермиона отложила её в сторону, повернула голову и прислонилась щекой к шершавой каменной стене. Почти месяц. Почти месяц она была с ним — спала в его постели, дышала его запахом, чувствовала, как его магия переплетается с её, как пустота внутри закрывается, как она становится целой. Она думала, что это колдовство, что он очаровывал её для того, чтобы она сдалась. Он действовал, как наркотик. А она думала, что если она перетерпит, если соберёт волю в кулак, если вспомнит, кто она и за что борется, — это пройдёт. Не прошло. Гермиона думала, что сделала правильный выбор, сбежав. Но две недели, как у неё не было его, и это сводило с ума. Сначала был просто жар. Она списала его на усталость, на стресс. Потом началась дрожь. Слабая, едва заметная — казалось, это от холода, от того, что она не высыпается. Потом дрожь стала сильнее, её трясло так, что зубы стучали, а руки не слушались. Потом пришла пустота. Это невозможно было описать. Под рёбрами, там, где он заполнял её собой, теперь зияла дыра. Она росла с каждым часом, высасывая силы, высасывая мысли. Гермиона забыла, когда ела в последний раз. Забыла, когда спала. Она просто сидела в этом углу, перебирая книги, читая, ища, понимая. И теперь знала всё. Волдеморт ждал её семьдесят лет. Обезумел, разорвал душу, только чтобы дождаться. И дождался. А она сбежала от него. Гермиона закрыла лицо руками. Ладони были горячими, влажными от пота. В груди разрывалось что-то тёмное, острое, голодное. Пустота требовала заполнения. Она открыла глаза. Её взгляд упал на книгу о крестражах. Она отложила её в сторону вчера, когда нашла основную информацию. Слишком тёмное, слишком страшное. Но теперь она смотрела на неё и не отводила глаз. Ведь она может так же. Если она не выдержит без него, если его не станет, то кто знает, на какой шаг она рискнёт пойти, чтобы заполнить жгущую пустоту внутри? От этих мыслей стало страшно, озноб прошиб, как только Гермиона представила, что может пройти тот же путь. Но не время было предаваться унынию. Не сейчас. Скоро её могут хватиться, и ей нужно было возвращаться к Рону, к Гарри. Она опёрлась ладонями о пол, чтобы встать, как почувствовала слабую вибрацию, исходящую от камня. Гермиона замерла. Сначала она подумала, что это очередная судорога. Что её тело наконец начало разваливаться окончательно. Но спиной она тоже ощущала дрожь, проходившую волнами по стенам замка. Старый камень Хогвартса, помнивший основателей, содрогнулся, должно быть, до основания. Стеллажи вокруг неё зашатались, несколько книг упали с полок, шлёпнулись о каменный пол, подняв облака пыли. А потом она услышала его. Голос разнёсся по всему замку. Он звучал отовсюду — из стен, из пола, из воздуха, пропитанного вековой магией. Низкий, тягучий, усиленный чем-то, что делало его громче, чем любой человеческий голос мог быть. Он заполнял пространство, давил на уши, вибрировал в костях. Волдеморт! Он говорил о перемирии. Об одном часе. О том, что ждёт Гарри Поттера в Запретном лесу. Гермиона словно не слышала слов. Она слышала только его. Голос. Силу. И жаждала к нему, как никогда прежде. Вцепившись в колени, она сидела, чувствуя, как её имя пульсирует в каждой интонации его голоса. Он не произносил его. Он не мог — он говорил с Поттером, со всей школой. Но она слышала. В каждом слоге, в каждой паузе, в самом звуке, который заставлял стены содрогаться. Он пришёл за ней.

***

Комната до сих пор пахла ею: на подушках, на кресле до сих пор остался тонкий след её аромата. Мёд и вереск. Волдеморт прижимался к ним лицом по ночам, когда темнота становилась невыносимой, и ненавидел себя за это. Но не мог остановиться. Потому что если убрать подушки, если вытряхнуть простыни, если проветрить комнату — исчезнет последнее, что осталось от неё здесь. Четырнадцать дней прошло с тех пор, как она сбежала. Каждый из них отпечатался в теле, как клеймо, как ожог, который не заживает, а только тлеет под кожей, расползаясь дальше, выедая живую плоть. Сон не приходил — стоило сомкнуть веки, и она являлась из темноты: её дыхание на коже, её пальцы, вцепившиеся в плечи, её тихий, срывающийся голос, который шептал: «Я боюсь. Не себя. Вас». Глупая. Боялась не того. Она была его. Для него. Что-то в этом мире было впервые именно для него. Без лжи и без фальши, просто его по умолчанию. У него никогда ничего не было своего. Всё было украдено, взято силой. Кроме неё. Она была создана для него. Ближний круг Пожирателей он собрал в Большом зале Малфой-мэнора. Место было выбрано не случайно — здесь, в этих стенах, он чувствовал её запах даже спустя две недели. Он въелся в камень, в дерево, в ткань портьер. Он вдыхал его, стоя во главе стола, и это помогало держаться. Приспешники сидели по обе стороны от длинного стола, во главе которого был Волдеморт, ожидая указаний. Люциус замер, бледный, с каменным лицом. Беллатриса, напротив, горела — она чувствовала скорую битву и млела от предвкушения. Волдеморт смотрел на них и видел только инструменты. — Хогвартс, — произнёс он, и голос разнёсся по залу, заставляя замолчать даже тех, кто не смел шептаться. — Последний очаг сопротивления. Место, где укрывают врагов нового порядка. — И Поттера, — добавил Долохов. Волдеморт метнул в него взгляд, такой, каким можно убить на месте. Безумный. Его пальцы коснулись столешницы, скользнули по холодному дереву. Длинной тенью Волдеморт вытянулся вперёд и, не мигая, как змея, посмотрел в бледное лицо слуги. Который отшатнулся мигом. — Они думают, что стены школы защитят их. Что дряхлая магия Хогвартса — достаточная преграда, — прошипел он. Взгляд алых глаз прошёлся по лицам, заставив самых нетерпеливых замереть. — Они ошибаются. Послышался восхищённый возглас — Беллатриса, смотревшая с обожанием, не смогла сдержать себя. Она привстала на цыпочках, но короткий жест повелителя заставил её сесть обратно. Её преданность была так предсказуема, что не стоила того внимания, которое ей уделялось. — Мы возьмём школу, — продолжил Волдеморт. Встав со своего места, он медленно пошёл вдоль стола. Шаги отдавались эхом в такт движениям чёрной мантии, растекавшейся по полу, как мутное чернильное пятно. — Уничтожим последнюю надежду тех, кто ещё смеет сопротивляться, — тихо произнёс он, остановившись за спиной у Люциуса, нервно сглотнувшего. — Поттер умрёт, а с ним умрёт сама мысль о том, что мне можно противостоять. Пожиратели зашевелились. Кивки, переглядывания — всё как всегда. Они видели перед собой Тёмного Лорда, готовящегося к решающей битве. Как и нужно было Волдеморту. Пусть так и думают. Пусть готовятся к штурму, крови, победе. Внутри всё было иначе. Почти месяц он был целым. Почти месяц магия текла ровно, без сбоев, без привычного гула в голове. Это был покой, долгожданный, выстраданный. И Волдеморт был намерен его вернуть любой ценой. Теперь же только её рубашка лежала на подушке. Волдеморт вдыхал выветривающийся запах, пока мог, но пустота под рёбрами росла. Она ушла. И он знал — куда. Хогвартс. Туда, где Поттер, где её друзья, где всё, что она считала своим миром до того, как он вошёл в её жизнь. Она сбежала туда, потому что боялась себя. Потому что не понимала ещё, что от себя не сбежать. Волдеморт сам пытался. И у него не получилось. Однако злость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Каждая эмоция, каждый порыв приходилось гасить на корню — хаос сейчас был смертельно опасен. Его омега, его сокровище — на вражеской территории, ослабленная, дрожащая и умирающая без него. И любой шальной луч в суматохе боя мог забрать единственное, что дала ему природа за семьдесят лет. Воевать было нельзя. Риск был слишком велик. Волдеморт подошёл к окну, за которым серело утро. Ветер гнал тучи по хмурому небу. — Мы выступаем на рассвете, — озвучил Волдеморт совсем противоположное своим истинным планам. — Я пойду первым. Люциус поднял голову, удивлённый. Тёмный Лорд редко шёл в авангарде. Вопрос замер на губах Малфоя, но так и не сорвался. Объяснять Волдеморт не собирался. Не говорить же им, что он пойдёт первым, потому что не доверяет никому из них приближаться к ней. Что если кто-то из этих идиотов, разгорячённых битвой, случайно направит палочку на его омегу — он убьёт своего же Пожирателя быстрее, чем тот успеет открыть свой рот. — Хогвартс падёт. Поттер умрёт. Сопротивление будет сломлено, — отчеканил он жёстко. Слова звучали для них. Для себя он думал иначе. Гермиона выйдет из замка. Встанет на его пути. Будет требовать отступить, оставить школу. Она не может иначе. И он не может иначе.

***

Серый рассвет только занимался, освещая верхушки деревьев робкими лучами солнца, когда первые фигуры начали выступать из Запретного леса. Движения их были неторопливыми, без суеты, как будто времени у них было больше, чем нужно. Сначала Пожиратели — чёрные мантии, белые маски, палочки наготове. За ними — тёмные маги, наёмники, те, кто пришёл за добычей или просто потому, что Тёмный Лорд приказал. Егеря держались отдельно, низко пригибаясь к земле, их глаза горели в полумраке жёлтым огнём. Впереди, оторвавшись от армии на несколько шагов, шёл Волдеморт. Трава под ногами приминалась, оставляя тёмный след. Полы мантии тяжело волочились за ним по мокрой земле. Палочка лежала в опущенной руке, лениво покачиваясь в такт его шагам. Позади слышалось только глухое движение сотен ног, шорох тел, пробирающихся сквозь кусты. Наконец они пришли к поляне перед озером. Хогвартс высился перед ними — серый, массивный, с окнами, в которых горел свет. На стенах мелькали фигуры, слышались голоса, крики команд. Видимо, там уже знали о наступлении и готовились отразить его, суетились, выстраивали защиту, укрепляли барьеры. Кольцо сжималось вокруг школы, бывшей некогда и домом, и приютом для Волдеморта. Он сделал знак остановиться, и армия за его спиной замерла. Пожиратели встали плотными рядами, а егеря опустились на колени. Быстро, без лишних команд, с пугающей слаженностью, которая бывает у стаи, до одури боящейся своего вожака. Алые глаза смотрели на замок, шпили башен которого терялись в сером небе. Взгляд Волдеморта скользил по стенам, по башням, по тёмным окнам. Она была там — его омега. Волдеморт не видел её, он просто знал, что она там. Пустота под рёбрами, которая поселилась четырнадцать дней назад, сейчас пульсировала — глухо, тяжело. Но чем ближе он подходил, тем чуть менее глубокой становилась пустота, чуть менее невыносимой. Присутствие чувствовалось так же, как чувствуется направление ветра или приближение дождя — безошибочно, на уровне инстинктов. Позади него раздалось покашливание, чтобы привлечь внимание. — Мой Лорд, позвольте… — начала Беллатриса, сделав шаг вперёд. — Жди, — отрезал Волдеморт. Голос его прозвучал глухо и был сопровождён небрежным взмахом руки, однако Беллатриса отшатнулась, будто её ударили. Пожиратели за спиной Волдеморта замерли, они не понимали. Ждали приказа, ждали сигнала к штурму — крови. Разрешения её пустить. Такова была его армия. Сам Волдеморт не двигался. Он прекрасно понимал, что любое опрометчивое действие войска могло стать фатальным: шальной луч, случайное заклинание, обвал, паника — в хаосе битвы не было места для единственной омеги, которая нужна ему живой. Наконец он поднял палочку. Все затихли. Все ждали. — Гарри Поттер! — голос Волдеморта прокатился над поляной, отразился от стен замка, влетел в окна, в коридоры, в каждую щель. Он был спокоен. Без истерики. Без пафоса. Как человек, который уверен, что его услышат. — Я знаю, что ты в замке. Наступила гнетущая тишина. — Ты прячешься за стенами, за мертвецами, за детьми, которые не понимают, что их ждёт. — Волдеморт сделал паузу. — Но я даю тебе шанс. Позади Беллатриса выдохнула — возбуждённо и нетерпеливо. Волдеморт не стал оборачиваться. — Один час. За это время ты придёшь ко мне. Один. Без армии. Без своих маленьких героев. Его голос стал тише, но не потерял силы. — Твои люди останутся живы. Твоя школа не будет разрушена. Если же ты спрячешься, как крыса, если решишь, что детские тела спасут тебя… Он замолк, чтобы дать время переварить свои слова тому, кому они в действительности предназначались. Ветер донёс запах леса и приближающейся бури. — Я сровняю Хогвартс с землёй. Со всеми, кто в нём останется. Он опустил палочку. На миг поляна, Хогвартс и его окрестности будто погрузились в давящий кокон, не пропускавший звуки. Тишина стояла такая, что не слышно было даже робкого пения птиц, взмаха крыльев насекомых. Всё замерло. И только спустя несколько мгновений из замка послышались крики, сюда они доносились больше эхом, отголоском. Но стало понятно, что каждое слово, сказанное Волдемортом, влетело в их разум, заставило испугаться. Возможно, там началась паника. Но было ясно, что школа не выдаст мальчишку. Это было неважно. Этот час был не для Поттера. Взгляд снова скользнул по окнам, по башням, по тёмным провалам коридоров. Гермиона услышала. Он знал, что услышала. Теперь оставалось только ждать. Позади послышался шорох — Пожиратели переглядывались, не понимая. Они ждали штурма, крови, быстрой победы. Вместо этого их Лорд стоял на краю леса и давал врагу время. Беллатриса не выдержала: — Мой Лорд, зачем? Мы можем взять их сейчас… — Я сказал — ждать, — холодно процедил Волдеморт. Его алые глаза всё ещё были прикованы к замку. Она должна была сейчас осознать. Осознать, что он пришёл не за тем, чтобы разрушить школу. Осознать, что час, который он дал, — не для мальчишки. Осознать, что она должна к нему выйти. Волдеморт развернулся и пошёл обратно к лесу, не глядя на Пожирателей. Те замерли, не понимая. Он только что дал врагу час, а теперь уходил? — Мой Лорд? — голос Люциуса прозвучал растерянно. — Ждите здесь, — бросил через плечо. — Час. Никто не должен входить в замок. — Но… — начала Беллатриса. Волдеморт остановился. Повернул голову ровно настолько, чтобы она увидела его змеиный профиль. — Ты поняла? Сглотнув, Беллатриса кивнула. А он вошёл в лес. Деревья сомкнулись за спиной, скрывая от армии, от замка. Здесь, под пологом ветвей, его не видел никто. Волдеморт шёл вглубь, туда, где чаща была непроглядно густа, где свет едва пробивался сквозь кроны. Остановился на небольшой поляне, поросшей высокой травой. Здесь он будет ждать.

***

Волдеморт узнал о её появлении раньше, чем она показалась на поляне. Её запах, плотный аромат разогретого солнцем мёда и вереска, шёл впереди неё, стелясь шлейфом в воздухе. Другие бы не ощутили, только он. Аромат двигался медленно, неторопливо пробирался между деревьями, обволакивая собой всё вокруг. Пустота внутри мгновенно отреагировала, ожила, начала заполняться медленно, как пересохшее в пустыне горло путника живительной влагой. Он различил её шаги — неровные и сбивчивые, словно Гермиона двигалась на ощупь. Ведомая не зрением, а каким-то внутренним компасом, указывавшим направление. Она появилась у самой кромки, вцепилась в ствол молодой ели и замерла. Бледная. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, а губы потрескались. Чёрная мантия висела на ней мешком, будто она потеряла вес за эти две недели. Спутанные волосы падали на лицо, она не убирала их. Дыхание её было частым, рваным, каждый вдох давался с усилием. — Я звал мальчишку, — вскинув голову, произнёс Волдеморт и сделал шаг к ней. — Не подходи! — воскликнула Гермиона. Только тогда его взгляд упал на её руку. Правая была поднята слишком высоко: пальцы стиснули побелевшей хваткой тёмное древко палочки, которое упиралось ей под подбородок, в мягкую кожу горла — туда, где достаточно было малейшего движения, чтобы всё закончилось раньше, чем он успеет преодолеть разделявшие их несколько шагов. Она держала палочку не для вида — слишком твёрдо для блефа. Волдеморт остановился. Не внешне — внутри. Всё в нём, ещё секунду назад стянутое в один хищный, болезненный порыв — сократить расстояние, прижать её к себе взглядом, вдохом, прикосновением — замерло. Он понял: одно неверное движение, одна попытка обезоружить её силой — и он действительно получит её мёртвой. — Не подходи, — повторила Гермиона. Голос у неё был осевший, но удивительно ровный. Только на последнем слове он едва дрогнул. Волдеморт не ответил сразу. Смотрел. На тонкую белую линию кожи под тёмным деревом. На то, как судорожно бился пульс у неё на шее. На пальцы, стиснувшие палочку так крепко, будто разжать их теперь уже не смогла бы даже смерть. — Опусти палочку, — наконец тихо произнёс он. — Нет, — моментально сорвалось с её губ. И тут же Гермиона втянула воздух, будто само это короткое усилие отозвалось болью где-то глубоко под рёбрами. Волдеморт почувствовал, как пустота внутри, мучившая его все эти дни, дёрнулась тяжёлой голодной судорогой. Его омега стояла здесь, в нескольких шагах, пахла слабостью, страхом, своей выжженной изнутри магией — и всё в нём рвалось вперёд. Ему хотелось сократить это расстояние так сильно, что от напряжения сводило пальцы. Но он не шевельнулся. Потому что она действительно это сделает. — Ты не успеешь, — сказал он, и голос его прозвучал спокойно, только тише обычного. Гермиона чуть качнула головой. — Успею. От одного её чуть слышного слова в лесу будто стало ещё холоднее. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Между ними не было ничего, кроме сырого воздуха, серого света и натянутой до предела тишины. Где-то в вышине скрипнула ветка. Гермиона дышала часто, рвано, и от каждого вдоха палочка едва заметно сдвигалась по её коже. Волдеморт видел это слишком ясно. Слишком подробно. Видел и понимал, что сейчас опаснее не её страх, не слабость и не дрожь в коленях, а именно эта собранная, отчаянная решимость, с которой она держала собственную жизнь на кончике своей палочки. — Ты здесь одна… — его дыхание тоже срывалось, хоть он и не желал этого показывать. — И ты угрожаешь мне? Её губы дрогнули. На миг ему показалось, что она сейчас сорвётся, что усталость, жар и ломка наконец прорвут эту натянутую оболочку. Но она только сильнее вжала палочку в горло, и на коже проступила крохотная бледная вмятина. — Это не угроза, — отрезала она. — Это условие. Вот тогда он понял окончательно. Она пришла не просить. Не умолять. Не торговаться из слабости — его омега была не из таких. Гермиона Грейнджер пришла, положив собственную жизнь между ними, как цену, которую он должен был признать. И Волдеморт признал. Винные глаза сузились. Он медленно втянул воздух, полный её запаха, её усталости, её страха, и вместе с этим запахом в него вошла сухая, холодная ясность: давить нельзя. Брать силой нельзя. Пугать бесполезно. Всё, что он мог сейчас сделать, — стоять и слушать, потому что только так она оставалась живой. — Говори, — произнёс Волдеморт. Слабость уже не скрывалась Гермионой — она проступала в каждом её движении, в том, как она стояла, как держала палочку, сколько усилия требовалось, чтобы не опустить руку, чтобы не дать себе сорваться раньше времени. И всё же она держалась. — Отступись, — прошептала она в тишине. Волдеморт увидел, как под тёмным деревом кожа начала краснеть, как линия давления становится глубже, и вместе с этим понял, сколько времени у него есть. Почти нет. — От чего? — спросил он спокойно, так, будто ответ ему был не нужен. Гермиона моргнула медленно, с усилием. — От всего, — выдохнула она, и голос стал ниже. — От штурма… от них… Слова звучали так, как будто она вытаскивала их через сопротивление собственного тела. — У тебя уже есть всё. Есть власть. Волдеморт чуть склонил голову набок. Ветер прошёл между деревьями и принёс запах сырой земли, прелой листвы. — Министерство, Аврорат, Азкабан — ты уже занял их, — продолжила она, почти шёпотом, с паузами между словами, чтобы не сбиться с дыхания. — Даже… пресса у тебя под пятой… В ответ он молчал. — Тебе не нужно больше, — дрогнувшим голосом продолжила Гермиона. — Школа тоже почти стала твоей… Волдеморт медленно вдохнул. Её запах стал сильнее: слабость, жар, сбитое дыхание — всё это ощущалось почти физически, как давление, как притяжение, от которого невозможно было отстраниться; пространство между ними стягивалось, сжималось, будто само требовало сократить его. Несколько шагов. — И? — произнёс он тихо, не задавая вопроса, а просто требуя продолжения. Гермиона на секунду закрыла глаза, ресницы дрогнули, будто даже это движение давалось ей с усилием, затем она снова посмотрела на него уже без колебания. — Отступись, — повторила она спокойно, слишком уверенно. Палочка в её руке дрогнула, но не опустилась — и это было важнее всего. — Тогда ты останешься жив, — добавила она почти шёпотом, и он услышал. Волдеморт не двинулся ни на шаг, потому что теперь всё было предельно ясно: она не блефовала, она доведёт это до конца, и он это принял. Он медленно выдохнул и покачал головой. — Нет. Слово прозвучало спокойно, как факт, не требующий объяснений. Пальцы на её палочке сжались сильнее, на коже выступила тонкая, уже заметная линия. — И ты не остановишься? Волдеморт покачал головой. Молча. Гермиона должна была понять. Она не отвела взгляда, но в этот раз не пыталась его переубедить, потому что уже осознала: это всё не про штурм, не про Хогвартс и не про то, что можно выиграть или потерять там. Это вообще не про войну. — Тогда зачем? — тихо спросила она. — Зачем тебе это, если у тебя уже есть всё? Волдеморт смотрел на неё спокойно, как будто вопрос был лишним. — У меня нет тебя, — ответ прозвучал так же ровно, без паузы. На секунду Гермиона замерла, и этого оказалось достаточно, чтобы всё окончательно встало на свои места: это всё про выбор, сделанный им раньше, чем она успела это осознать. — Значит, дело не в Хогвартсе, — сказала она тише, уже не спрашивая. — И не в них. — Нет. Медленно выдохнув, она почувствовала, как напряжение её покидает — плечи опустились, осанка стала ровнее. — Ты бы и так не пошёл туда, — произнесла она. Волдеморт не ответил сразу. Потом едва заметно качнул головой. — Не пошёл бы. Он сделал шаг к ней, и Гермиона не отступила, не надавила на шею палочкой сильнее — она замерла, глядя прямо в глаза своего альфы. — Я не торгуюсь, Гермиона, — Волдеморт уже был ближе. — Это не сделка. Это — выбор. — Тогда ты должен понимать, — голос её задрожал, когда ног коснулась его тёмная мантия, — что я не лучшая, не идеальная. Я… единственная омега и… — О, я это понимаю, — его голос звучал мягким бархатом для слуха. — Ты даже не представляешь себе, насколько я это понимаю. Он втянул воздух рядом с ней. С наслаждением. Чуть прикрыл глаза и выдохнул. Единственная омега. Его. Длинные пальцы легли на дрогнувшую ладонь, отвели палочку от горла, а другой рукой он обхватил Гермиону за талию. — Я позволю им пожить ещё немного, — выдохнул он ей на ухо. Его пальцы скользнули по её спине, прижимая ближе. Ладонь легла на затылок так, будто Гермиона была чем-то хрупким, что требовалось удержать, не сломав. Вторая рука сомкнулась на талии, вжимая её в его тело, и она не сопротивлялась. Только вздохнула тихо и прерывисто, когда её грудь коснулась его груди и между ними почти не осталось воздуха. Волдеморт уткнулся лицом в её волосы. Вдохнул. Глубоко, жадно, как умирающий, который наконец получил глоток живой воды. Мёд и вереск. Её запах, въевшийся в него за тот месяц, который казался теперь единственным настоящим временем в его жизни. Закрыв глаза, он позволил этому ощущению заполнить лёгкие, растечься по крови, унять пустоту, которая четырнадцать дней разъедала его изнутри. — Больше я тебя не отпущу, — прошептал он ей в волосы. Это была не угроза, а просто факт, который Гермиона уже знала. Она не ответила. Только пальцы вцепились в его мантию, в плечи, и он чувствовал, как они дрожат — мелко, слабо. Волдеморт отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Глаза закрыты, ресницы трепетали, губы приоткрыты — она дышала так же, как он, жадно, словно только сейчас поняла, что задыхалась всё это время без него. И он склонился к её шее. Не спеша. Давая ей время почувствовать, время понять и не уйти. Его губы коснулись ключицы — там, где ворот её мантии сполз на плечо. Кожа под ними горела, пульс бился часто, неровно, и он чувствовал каждый удар — своим телом, своей кровью, тем, что было глубже. Гермиона тихо и прерывисто вздохнула, и её пальцы на его плечах сжались сильнее. Его руки держали её: одна — за талию, прижимая к себе так, что она чувствовала жар его тела даже сквозь ткань, вторая — на затылке, пальцы запутались в спутанных волосах, удерживая, но не сминая. — Моя, — выдохнул Волдеморт ей в шею. И укусил. Жёстко, глубоко, до крови, до той границы, за которой боль перестаёт быть болью и становится завершением, замыканием, возвращением домой. Она вскрикнула. Коротко. Удивлённо. Тело выгнулось, прижимаясь к нему сильнее, и он чувствовал, как её пальцы впиваются в его плечи, как дыхание сбивается, как сердце бьётся где-то у него под рёбрами. А потом началось то, что было сильнее их обоих. Магия хлынула из него, как река, прорвавшая плотину. Семьдесят лет копилась, рвалась, искала выход — и нашла. Она вливалась в неё через метку, через кровь. И обратно — её магия, молодая, чистая, текла в него, как живительная влага, напитывая его. Волдеморт ощущал это физически. Как боль в сердце, преследовавшая его всю жизнь, унялась. Как постепенно стих гул в голове, который сопровождал его так долго, что он перестал его замечать. Гермиона дышала. Её грудь вздымалась и опускалась в такт его дыханию — они дышали вместе. Не одновременно. Вместе. Один ритм, один воздух, одна кровь на двоих. Медленно Волдеморт оторвался от её шеи. На которой теперь пульсировала горячая и живая метка, связавшая их теперь навсегда. Он провёл по ней пальцем, стирая выступившую кровь, и Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Она подняла на него карие глаза, в которых стояли слёзы. Усталость. И нечто безымянное, странное, но что точно угадывалось — принадлежность. И та же жадность, что таилась в самом Волдеморте. Вздохнув, он прижал её к себе, укладывая головой на грудь. — Со мной, — прошептал он ей. Гермиона вдохнула. Глубоко, полной грудью, без усилия и боли. И выдохнула. А лес погрузился в тишину. Ветер стих, птицы замолкли, даже деревья, казалось, замерли. Волдеморт стоял на поляне, прижимая к себе свою омегу, и чувствовал, как мир наконец встаёт на место.