Глава 11. Мед и горькая полынь

После той страшной недели, когда мы с Зимой буквально вырывали Блуда из лап желудочного кровотечения, он пошел на поправку. Сначала он просто лежал, слишком слабый, чтобы язвить. Его темные глаза, провалившиеся на осунувшемся лице, следили за каждым моим движением по клети. Я поила его солевыми растворами с медом, кормила жидким, как вода, овсяным киселем, который варила сама, не доверяя кухаркам. Однажды вечером Зима ушла на тренировку, Хаген дремал у очага, и мы с Блудом остались в лазарете одни. Я сидела на низкой табуретке рядом с его лежанкой и штопала его разорванную во время приступа бредовых судорог рубаху. В клети было тихо, только потрескивали поленья. — Знаешь, что самое паршивое в этом всем? — вдруг хрипло нарушил тишину Блуд. Я подняла глаза от шитья. — Что именно? Овсянка без соли или то, что я запрещаю тебе вставать до ветру без моей помощи? Он слабо усмехнулся, но смешок перешел в кашель. Я тут же отложила иглу и поднесла к его губам деревянную кружку с теплой водой. Он сделал пару глотков, тяжело откинулся на солому и посмотрел на меня. — Самое паршивое — это лежать здесь и понимать, что жизнь мне спасла баба. А я даже мечом махнуть не могу, чтобы долг отдать. В его голосе не было привычного вызова. Только глухая, злая на самого себя тоска. Я поставила кружку на пол. — У тебя какое-то странное представление о долгах, новгородец, — спокойно ответила я, снова берясь за иглу. — Ты мне ничего не должен. Я лекарь. Моя работа — чинить то, что вы, мужики, так старательно ломаете. Блуд долго смотрел в потолок. — Я думал, это проклятие, Милава, — тихо сказал он. — Этот червь внутри. Я же не сказал тебе... в Новом Граде я убил человека. Не в честном бою. Он был предателем, шел с ножом в спину князю. Я перехватил его в переулке и перерезал горло. А бабка его, ведьма местная, прокляла меня вслед. Сказала: «Сгниешь изнутри, кровью изойдешь, не дождавшись зимы». И когда начались боли... я поверил. У меня мурашки пробежали по спине. Я отложила рубаху на колени. — Ты поэтому начал травить себя чемерицей? Думал убить проклятие ядом? Блуд кивнул. — Трижды пил. Думал, или червь сдохнет, или я. Оказалось, я сдыхаю быстрее. Мой мозг снова раздвоился. С одной стороны, я понимала диагноз: стресс от убийства спровоцировал прободную язву, а ядовитые травы чуть не добили желудок. Но с другой... я вспомнила костер в ночь Самайна. Вспомнила, что сама нахожусь в чужом теле. Проклятие это было или психосоматика — результат один: Блуд умирал. Я подалась вперед и накрыла его холодную, костлявую руку своей ладонью. Он вздрогнул, но руки не отнял. — Слушай меня внимательно, Блуд из Нового Града, — я смотрела прямо в его темные, лихорадочно блестящие глаза. — Никакая ведьма не властна над твоей жизнью, пока ты сам не позволишь ее словам пустить в тебе корни. Ты выжил. Ядовитая полынь и чемерица вышли с кровью. Червя нет. Его пальцы, лежащие под моей ладонью, слабо дрогнули. Он смотрел на меня так пристально, словно пытался прочитать мои мысли. — А если проклятие еще здесь? — шепотом спросил он. — Тогда ему придется иметь дело со мной, — я усмехнулась, стараясь скрыть волнение, которое почему-то сдавило горло. — А я, поверь, куда упрямее любой старой карги. И я не позволю тебе сдохнуть, ясно? Тебе воевода приказал на ноги встать. И я этот приказ выполню. Впервые за эти долгие, мучительные дни на лицо Блуда вернулась его настоящая, живая улыбка. Сначала робкая, потом она тронула уголки губ и зажгла искры в потухших глазах. — Язва ты, Милава. Злая, как оса. — Какая есть, — я пожала плечами, чувствуя, как краснеют щеки, и поспешно убрала руку, возвращаясь к шитью. — Знаешь, — уже гораздо спокойнее добавил он, закрывая глаза. — Когда я в снегу тогда лежал... я думал, всё. А потом Зима орать начала. Поцеловала зачем-то. Я от удивления чуть не подавился. Я фыркнула, вспомнив эту сцену. — Скажи спасибо, что я тебя не поцеловала. Я бы кусалась. Блуд вдруг открыл глаза. Усмешка на его губах стала той самой — хулиганской, наглой, новгородской. — А ты попробуй, знахарка. Как поправлюсь. Вдруг мне понравится? Я ткнула иглой себе в палец. Выругалась сквозь зубы, засунула палец в рот и сердито зыркнула на него. — Спи давай. Больной. Блуд тихо, скрипуче рассмеялся и отвернулся к стене. Но теперь его плечи были расслаблены, а дыхание — ровным. Я сидела в полутьме, сжимая в руках его заштопанную рубаху, и понимала, что проиграла. Этот язвительный, гордый, израненный парень забрался мне под ребра так же незаметно и глубоко, как та заноза, с которой он всегда себя ассоциировал.