Глава 12. Лед и Суд Правды

Весна в Нета-Дун приходила тяжело, со стонами ломающегося на заливе льда и холодными ветрами. Но настоящая беда пришла не с моря. Она пришла из-за реки. У Третьяка, старейшины деревни, пали две коровы. Для меня, жительницы XXI века, это была просто инфекция. Сибирская язва, ящур, да что угодно. Карантин, антибиотики, утилизация туш. Для людей девятого века это была Коровья Смерть — жуткий костяной призрак, бродящий по ночам. Когда ночью бабы с визгом и звоном сковород гнали невидимую заразу, впрягшись в соху, я стояла на стене крепости рядом со Славомиром и ежилась от мороза. А под утро к нашим воротам приползла «Коровья Смерть». Это оказался насмерть перепуганный, изрубленный косами и вилами охотничий пес Третьяка. Мстивой не стал проверять его мечом на предмет нечисти. Он просто сел на корточки, погладил скулящую собаку и кивнул мне: «Займись». Я зашивала рваные раны собаки, Велета гладила ее по уцелевшему уху, а я чувствовала, как в воздухе сгущается гроза. Гроза грянула в полдень. Толпа деревенских пришла к воротам Нета-Дуна. Хмурые, вооруженные вилами и топорами мужики, и бабы, чьи глаза горели истеричным, фанатичным огнем. Мы с Зимой стояли на крыльце лекарской клети, когда Хаген железной хваткой вцепился в мое плечо. Третьяк вышел вперед, поклонился Мстивою, стоявшему на крыльце дружинной избы, и вынес приговор. — Чужие они, воевода, — глухо сказал старейшина, ткнув пальцем в нашу сторону. — Отколь пришли, рода-племени их не знаем. Одна в мужских портах ходит, с топором, силы не бабьей. Другая зелья варит, тряпки в золе кипятит, белым порошком раны сыплет, слова непонятные бормочет. Они это, некому боле! Ведьмы обе! Земля ушла у меня из-под ног. Ведьмы. В книгах и фильмах про попаданцев героини обычно гордо смеются в лицо инквизиторам, демонстрируя знания химии. В реальности у меня затряслись колени так, что я чуть не упала. Если толпа решит, что я ведьма — меня разорвут на куски. Блуд, который уже уверенно держался на ногах, сделал шаг и встал так, чтобы заслонить меня плечом. Ярун загородил Зиму. Славомир сцепил руки за спиной — верный признак того, что он готовится убивать. Но всё решал один человек. Мстивой. — Я тоже чужой здесь, старейшина, — ледяным, невозмутимым тоном ответил вождь. — Откуда тебе знать, не я ли порчу навёл? — Пусть железо поднимут! — завизжала жена Третьяка. — Пусть докажут, что неповинны! Меня затошнило. Я знала, что такое суд железом. Раскаленный добела гвоздь или лемех. Ожоги третьей или четвертой степени. Болевой шок, некроз тканей, сепсис и мучительная смерть в течение недели, потому что у меня нет пенициллина, чтобы спасти саму себя. Но Мстивой поморщился, словно у него заболели зубы. — Погоди ты с железом. Я их для того кормил, чтобы калеками сделать? Выйдут чисты — ты им наново руки приставишь? Без железа рассудим. Достанет тут и воды. Испытание водой. Прорубь. Кто первый не выдержит, кого «вода не примет» — тот и виноват. Третьяк вытолкнул вперед Голубу — ту самую девку, которую Зима недавно оттаскала за косы. Голуба и была главной доносчицей. И тут случилось то, от чего у всех нормальных людей в крепости остановилось сердце. Маленькая, хрупкая Велета скользнула мимо братьев и со счастливой, светлой улыбкой почти сошла с крыльца — Я Зимушке и Милаве очистницей буду! — негромко сказала она. — Я им подружка. Пойду за них в воду! Она уже потянулась к застежке своего теплого плаща. Ярун издал сдавленный, мучительный стон. Славомир побледнел. Мстивой застыл, как изваяние. Он не мог запретить. По их законам — это святое право. Но я видела, как в глазах воеводы мелькнул абсолютный, чистый ужас. Его сестренка. Его хрупкая птаха. А мой медицинский мозг просто взорвался. Вес килограммов сорок пять. Ноль подкожного жира. Ледяная вода. Мгновенная остановка дыхания от холодового шока, спазм сосудов, остановка сердца. Я не думала о законах девятого века. Я рванулась вперед, вырываясь из хватки Хагена, подлетела к Велете и грубо, с силой ударила ее по рукам, сбивая пальцы с застежки плаща. — Сдурела?! — зашипела я некстати вспомнив Блудовы слова про гуся, — Куда ты полезешь, кожа да кости?! Ты там умрешь через минуту! Над двором повисла мертвая тишина. Я тяжело дышала, загораживая Велету собой. Я обернулась к Третьяку, стараясь унять дрожь в голосе. — Никто за меня в воду не пойдет. Меня обвинили — я сама отвечу. Зима тут же встала рядом со мной, расправляя плечи. — И за меня не надо. Сама пойду. Мы шли к заливу, как на эшафот. Прорубь, в которой мы умывались по утрам, была огромной, черной и дышала ледяным паром. Весеннее солнце слепило глаза, но не грело. Я стянула с себя тулуп, шерстяное платье, нижнюю рубаху. Воздух обжег кожу. Я осталась в чем мать родила перед толпой мужиков, но мне было плевать на стыд. Мой организм уже включил режим паники, готовясь к экстремальному переохлаждению. Зима разделась рядом со мной, спокойная и злая. Голуба, рыдая в голос, медлила, пока ее мать не прикрикнула на нее. — Пошли, — процедила я сквозь стучащие зубы, беря Зиму за руку. Мы спустились по скользким краям в воду. Удар был такой силы, словно из меня выбили весь воздух, а потом вонзили в каждую пору по раскаленной игле. Темно-зеленая, обжигающе ледяная невская вода сомкнулась на моей груди. Дыхание перехватило. Я заставила себя сделать короткий, резкий вдох носом и медленный выдох ртом. Не паникуй. Не паникуй, Лена. Сосуды сужаются, кровь уходит к внутренним органам. Зима стояла рядом, побелевшая, но с гордо поднятым подбородком. Голубу столкнули напротив. Время остановилось. Секунды растянулись в часы. Я перестала чувствовать ноги, потом живот. Боль от холода стала тупой, вибрирующей. Я смотрела на берег. Лица воинов сливались в пятно. Но я видела Хагена. Видела бледного Яруна. И видела глаза Блуда. Новгородец стоял у самой кромки льда, подавшись вперед, напряженный, как струна, готовый в любую секунду сорваться с места. Голуба продержалась минуту. — Не могу больше! — дико заголосила она, забившись в воде, царапая лед ногтями. — Не знаю я! Не знаю я ничего, соврала я! Всё, что произошло дальше, слилось для меня в хаотичную, стремительную вспышку. Как только прозвучало признание, Славомир и Ярун дернулись к проруби, чтобы вытащить Зиму. Но они не успели. Мстивой Ломаный, человек, который “смотрел сквозь нее”, оказался у края проруби с такой нечеловеческой скоростью, что никто не понял, как он там очутился. Он одним мощным рывком выхватил Зиму из ледяной черной воды, мгновенно закутал ее в свой собственный меховой плащ — тот самый, с прорехой от ее топора — и, прижав к груди, почти бегом понес к растопленной бане. А в следующую секунду чьи-то сильные, жилистые руки схватили меня под мышки и с силой выдернули на лед. Это был Блуд. Он накинул на меня мой тулуп, запахнул его так туго, что я пискнула, и подхватил меня на руки. Меня трясло так, что я не могла произнести ни слова. — Идиотка, — хрипло, зло прошипел Блуд мне в самое ухо, пока нес меня к бане следом за воеводой. — Какого лешего ты Велету оттолкнула? Героиню из себя строишь, знахарка недорезанная? Ты же синяя вся! Я уткнулась ледяным носом в его шею, пахнущую дымом, и попыталась выдавить из себя: — Она бы… умерла… — А ты бессмертная?! — рыкнул он, толкая дверь предбанника ногой. Но, несмотря на его рык, руки, которые меня несли, дрожали, а прижимал он меня к себе так бережно, словно я была хрустальной. В бане нас отпаривала Велета. Она плакала, хлестала нас березовыми вениками до малинового звона в коже, поливала камни квасом. Боль от возвращающегося кровообращения была адской — казалось, с нас заживо сдирают кожу. Мы лежали с Зимой на полках, красные, как вареные раки, обессиленные, но живые. — Зима... — хрипло позвала я, стирая с лица едкий пот. Она повернула ко мне мокрую голову. В её глазах стояли слезы от жара и пережитого ужаса, но больше всего в них плескалась полная, абсолютная растерянность. — Ты видела? — прошептала я, чуть улыбнувшись. — Он тебя даже Яруну не отдал. Сам понес. Зима нахмурилась, отводя мокрую прядь со лба, и отвела взгляд. — Он вождь, Милава, — глухо ответила она, потирая предплечье. — Я ему клятву давала. Хороший хозяин боевой топор в снегу не бросит ржаветь. Я чуть не поперхнулась горячим воздухом. «Топор?! Серьезно, девочка?» — Зима, хозяева не срываются с места с такой скоростью, чтобы топор из лужи достать. И в свой плащ его не кутают, — осторожно заметила я. Она нервно дернула плечом. — Ты не понимаешь. Он злой был, как медведь-шатун! Схватил меня так, что у меня чуть ребра не треснули. И лицо каменное. Наверняка зол, что из-за меня, дуры чужой, перед деревней позориться пришлось. Еще и Третьяка обозлил... Она говорила это быстро, сбивчиво, словно пытаясь убедить саму себя. В её голосе не было ни кокетства, ни тайной радости — только глухое непонимание и страх перед этим страшным, непонятным человеком, при котором «как при молнии, не обогреешься». Зима всё ещё упорно ждала своего сказочного, светлого героя, и в эту рамку изломанный, пугающий Мстивой Ломаный никак не вписывался. Я тяжело вздохнула, глядя в деревянный потолок бани. Спорить с ней было бесполезно. Она сама выстроила вокруг себя слепую стену, и разрушить её мог только один человек. И это была не я. — Ну, топор так топор, воительница, — мягко отозвалась я, прикрывая глаза. — Главное, что этот топор не утонул. Зима благодарно и устало выдохнула, принимая мою покладистость. Велета снова окатила камни, и баня заполнилась густым, обжигающим паром. А я лежала, слушала шипение воды и думала о другом. Я думала о Блуде, который еще недавно сам харкал кровью, а сегодня выдернул меня из воды, не задумываясь ни на секунду. Я вспоминала его злое, перепуганное лицо и то, как бешено колотилось его сердце под шерстяной рубахой, когда он нес меня. «Героиню из себя строишь, знахарка недорезанная? Ты же синяя вся!» Я невольно улыбнулась в темноте предбанника. Мой новгородский топор тоже оказался с характером. Где-то там, в деревне, Голубу, наверное, лупил отец. Угроза инквизиции миновала. Мы выжили. Но самое главное: сегодня, в этой черной проруби, я окончательно поняла, что пустила корни в этот промерзший, жестокий мир. И мне уже не хотелось из него убегать.