Глава 22. Братья и Оставленный нож

В настоящие, дальние походы меня конечно не брали. Воевода не запрещал мне в открытую, да и не было нужды. Когда корабли готовились к выходу, мое место на палубе просто исчезало. Я не спорила. Здравый смысл брал свое: в кровавой сече от девки с бинтами толку мало, я только стану обузой для тех, кто должен держать строй. Зима — другое дело. Она была кметем. А я оставалась на берегу. В эти дни ожидания я часто вспоминала разговор, который пересказал мне Блуд. Новгородец, с непривычки стиравший руки о весла до кровавых мозолей, однажды в сердцах бросил воеводе: «Поторопился ты посадить меня с воинами». Мстивой тогда остановился и спросил: «А ты уверен, что это самое главное — грести лучше других? Зачем воину мужество, новгородец?» Блуд растерялся, начал лепетать про победу и славу. А ледяной вождь усмехнулся и ответил: «Чтобы женщина тебя, бестолкового, полюбила». Когда Блуд рассказывал мне это, пока я смазывала его сбитые ладони гусиным жиром, он избегал моего взгляда. А я думала о Мстивое. О человеке, который знал о любви всё, но запретил себе даже прикасаться к ней. Однажды утром я перебирала травы на солнышке у крыльца. Мстивой сидел неподалеку, точа свой охотничий нож. Зима только что прошла мимо, гордо неся щит, и я видела, как взгляд воеводы тяжело, неотрывно следовал за ней, пока она не скрылась за углом. В этом взгляде была такая глухая, отчаянная тоска, что у меня защемило сердце. Я не выдержала. Не глядя на него, продолжая растирать тысячелистник, я негромко, словно обращаясь к самой себе, сказала: — У нас говорят: если держать птицу в кулаке слишком крепко — она задохнется. А если выгнать на мороз, чтобы спасти от домашнего кота — она замерзнет. Иногда безопаснее просто позволить ей сидеть на плече. Визг точильного камня прекратился. Мстивой медленно провел большим пальцем по лезвию ножа, проверяя заточку. — Птице не место на плече у того, в кого целятся стрелы со всех сторон, — так же ровно, глядя на лезвие, ответил он. — Если стрела промахнется мимо меня, она убьет её. На морозе у нее есть шанс найти другое, теплое гнездо. Мои руки замерли. Я подняла на него глаза и вдруг поняла всё. До самого дна. Он конечно не презирал Зиму. Не считал её “глупой девкой”. Он знал о гейсах. Он знал, что над ним висит смерть. Он намеренно отталкивал её, унижал, чтобы она не увидела его. Он ломал ей сердце, чтобы спасти ей жизнь. Я опустила голову и продолжила перебирать травы. И больше не осуждала его. Я была с ним не согласна, но больше не смела судить этого страшного, сломанного человека. Моя собственная жизнь превратилась в тягучее испытание гордости. Блуд держал дистанцию. Он был вежлив, он шутил, но не переходил черту. Зато её играючи пытался перейти Некрас — тот самый спасенный из моря красавчик, после чьей ласки Голуба зареванная и зацелованная до синяков примеряла серебряное обручье воеводы. Он быстро понял, что я не обещана никому из кметей, и продолжил мимоходом виться вокруг меня. То дров принесет, то воды натаскает. Я не гнала его — рабочие руки мне были нужны, да и его сальные шуточки я отбивала так ядовито, что кмети вокруг только гоготали. Но однажды утром, стоя на стене, я видела, как Блуд наблюдает за нами. Некрас играл на дудке, Голуба смеялась рядом, а потом Некрас подошел ко мне и попытался взять за руку, предлагая помочь с корзиной. Я отдернула руку, но взгляд Блуда… Новгородец стоял у кузни, сжимая в руке молот так, что побелели костяшки. Его глаза метали молнии. Он готов был стереть Некраса в порошок. Но он сглотнул, развернулся и ушел. «Терпи, — со злой тоской подумала я. — Сам себе это выбрал.». Некрас был слишком наглым. В тот же день он подошел к Мстивою и весело бросил: — Взял бы ты меня в поход, воевода. Я служил вождям, которые мне нравились… а ты мне по нраву. — Зато ты мне не очень, — холодно ответил вождь. Славомир добавил обидную шутку, и Некрас взвился. - Некрас,- сказал он, не поднимаясь. Тот оглянулся, сильный зверь, наигравшийся и хорошо отдохнувший, и я внятно представила, как плакала и вырывалась Голуба, когда стало ясно, что поцелуями от него не отделаешься, и ещё я подумала, как хорошо, что тогда, по шею в воде, я сумела не испугаться, не начала умолять... - Поди сюда, - сказал воевода. Негромко сказал, но кмети замолкли. Некрас не двинулся с места: - Я не твой человек, чтобы бежать, когда ты зовёшь! Варяг медленно поднялся, и мне за ворот поползли муравьи, и опять захотелось как следует спрятаться, а там уж сообразить, виновна я чем-нибудь или не виновна перед вождём… - Ты не мой человек. Но ты стал обижать тех, кого я защищаю. - А-а,- сразу понял Некрас и заулыбался.- Неужто обиделась?.. Вождь смерил его взглядом, невозмутимый, но скулы на худом лице означились резче. - Я обиделся, Некрас, и с тебя хватит. Вот когда снова блеснули в глазах у Некраса волчьи жёлтые огоньки! - Эта девка стоит, чтобы из-за неё спорить, - выговорил он сквозь зубы и пошёл прямо вперёд, чуть пригнувшись и не глядя по сторонам, смелый всё-таки, один против всех. Кмети двинулись - варяг молча вскинул руку, они отступили. Он попытался напасть на Мстивоя. Это было похоже на то, как волна бьется о скалу. Воевода даже не обнажил меч. Одно короткое, неуловимое движение — и Некрас лежал на земле без сознания. Блуд брезгливо склонился над ним, проверяя, бьется ли сердце. А из избы вышла сонная Велета, чье тяжелое чрево уже топырило рубаху… Мстивой лишь отмахнулся: “Ничего”. Когда корабли начали готовить к настоящему, боевому походу — прошел слух о датчанах, — в воздухе запахло кровью. Воины червили щиты. Я видела, как Зима обнаружила свой новенький щит уже вымазанным в бурой, жертвенной крови. Она подумала на Блуда, но тот усмехнулся: “Здесь есть кто-то, кому ты дороже сестры”. Она всё поняла. Это был Славомир. Славомир напросился на корабль брата. Он прямо сказал, сверкнув глазами в сторону Зимы: «Я позабочусь, чтобы шальные стрелы здесь ни в кого больше не попадали». Когда они грузились на лодью, я стояла на берегу и провожала их взглядом. Блуд, проходя по мосткам, на секунду задержался, посмотрел на меня своими невыносимыми рысьими глазами, но так ничего и не сказал. А то, что произошло в том походе, я узнала позже. Из сбивчивых, полных ужаса и благоговения рассказов Зимы. И горьких, сухих Блуда. Они попали в шторм и укрылись за скалистыми островами. Зима, вымокшая и продрогшая, варила кашу на костре, пока воины сушили одежду. Именно там, у огня, произошел разговор, который она не могла забыть. Славомир, измученный ревностью и отчаянием ночью тронул ее за колено. А потом встал перед Мстивоем грудь в грудь, когда брат охолонил его. Два огромных, страшных медведя. Зима рассказывала мне это шепотом, содрогаясь: — Воевода поднял меч прямо в ножнах… и сказал ему тихо: «Мою жену нынешнюю ты хорошо знаешь». Милава, у Славомира задрожало лицо! Он схватил брата за плечо, до хруста костей… Я, слушая это, закрывала глаза. «Моя нынешняя жена — Смерть». Мстивой уже видел конец. Он отдал Зиму брату, потому что сам уходил за грань. А утром, когда корабль уже отвязывали от скал, Мстивой вдруг повернулся к Зиме и сказал: — Нож оставил. Сходи принеси. Она, счастливая, что он обратился к ней без брани, сорвалась на берег, взлетела на скалу. Нашла нож, застрявший высоко в расщелине камня. Достала его, прыгнув несколько раз, обернулась… А сходни были убраны. Корабль отходил. Мстивой оставлял её на острове. Перед боем с датчанами. Он пытался спасти её, оставив на безлюдном клочке камня, чтобы потом за ней вернулись. — Я задохнулась от ярости! — рассказывала мне Зима, и её глаза горели. — Бросить меня, чтобы с братом не ссориться?! Я пробежала по скалам босиком, не стала ждать сходен. Перелетела эти сажени над водой сумасшедшим прыжком! Меня подхватили ребята на палубе… Воевода смотрел на меня, как вырезанный из дерева. А я отдала ему нож и пошла на свое место. Когда Зима это рассказывала, я видела, как дрожат её руки. А Блуд позже добавил к этой истории финал, который заставил мое сердце сжаться. — Он сказал — заберем, если вернемся. А не вернемся — не пропадет, берег близко». Блуд посмотрел мне прямо в глаза, когда произносил эти слова. — Он пытался спасти ее, Милава. Любой ценой. Даже ценой её ненависти. Я слушала новгородца, видела его сжатые кулаки и понимала: в этом проклятом походе они шли не просто на датчан. Они шли навстречу своей гибели, и каждый из них — и Мстивой, и Славомир, и упрямый Блуд — был готов умереть, лишь бы те, кто остался на берегу, продолжали дышать.