Глава 23. Кровь за кровь

Я стояла на берегу рядом с Велетой и Некрасом, вглядываясь в горизонт. Когда из-за мыса показался нос нашего корабля, у меня внутри всё сжалось. Воины не пели. Они возвращались с победой — на буксире тащилась датская лодья, — но над водой висела глухая, свинцовая тишина. Велета радостно замахала рукой, узнав на корме червленую рубаху брата. А в следующую секунду её рука упала. Она схватила себя за щеки так, что ногти оставили кровавые полумесяцы, охнула и начала оседать на песок. Всё произошло в одно мгновение. Зима, спрыгнувшая с носа корабля прямо в воду, мчалась к нам, поднимая тучи брызг. Некрас, растерявшись, подхватил Велету на руки. А меня накрыла слепая, ледяная паника. Я не акушер! — орало моё подсознание. — Я видела роды только на пластиковом манекене! А здесь нет ни окситоцина, ни стерильных инструментов, ни реанимации! Если начнется кровотечение — она умрет у меня на руках! — В баню неси! — заорал кто-то сорванным голосом Зимы. Я не узнала его. Некрас побежал. Зима, мокрая насквозь, бросилась следом, на ходу отдавая приказы парням таскать воду. В бане пахло сыростью и старой золой. Зима водила Велету по кругу, как требовал их обычай, а сама трясущимися руками кипятила воду, рвала на ленты чистые холсты и калила над огнем лезвие своего ножа. Мои медицинские знания смешались с первобытным ужасом. Велета была слишком хрупкой. Её таз казался слишком узким. — Я умру… — всхлипывала сестра воеводы, обвисая на руках у Зимы. — Заткнись и дыши! — рявкнула я, сама пугаясь своей жестокости. — Выдох, Велета, давай! Она тужилась всё слабее. Я стояла на коленях перед полком, по локоть в воде и крови, чувствуя, как по спине градом катится пот. — Бренн! Бренн! — нечеловечески закричала Велета, запрокидывая голову. И тут появилась головка. — Давай, девочка, еще немного! — я подхватила скользкое, сизое тельце. Мальчик. Он не дышал. У меня остановилось сердце. Я перевернула его, шлепнула по спинке, пальцем прочистила крошечный рот от слизи. Дыши. Ну же, дыши! Малыш дернулся, набрал воздух и зашелся обиженным, хриплым криком. Я выдохнула так, словно сама только что вынырнула со дна. Зима перерезала пуповину стрелой. А потом Велета закричала снова. Второй. И в этот самый миг, когда я принимала второго ребенка, воздух в бане вдруг уплотнился до звона в ушах. Я услышала это так же ясно, как крик младенца. Глухой, страшный лязг стали. И низкий, раскатистый мужской смех — яростный, победный, полный такой бешеной радости, что у меня мороз продрал по коже. Славомир. Мой рациональный мозг отключился. Я не просто поверила — я знала, что он сейчас стоит здесь, на пороге между жизнью и смертью, и своим огромным мечом отгоняет от Велеты голодных духов смерти, прилетевших на запах крови. Он защищал их. Зима слышала, я видела это по ее глазам и волоскам поднявшимся на предплечье. Когда второй мальчишка закричал, невидимый лязг мечей стих. Я отерла лоб окровавленным рукавом и привалилась спиной к бревенчатой стене, чувствуя, как меня начинает бить крупная дрожь. Я вышла на крыльцо бани, когда уже сгустились сумерки. Воздух с моря показался мне сладким, как вино. — Иди умойся, — раздался из темноты тихий голос. Я вздрогнула. У угла бани, с обнаженным мечом в руке, стоял Блуд. Он охранял роженицу от злых сил. — Сынки… двое, — едва ворочая языком, сказала Зима. — Сходи, скажи воеводе… — Он знает. Он здесь только что был, — ответил новгородец. Его голос был странным. Мертвым. Она вышла следом за мной. Мы спустились на деревянные мостки. Ледяная вода залива немного привела меня в чувство. Я умылась, смывая с себя чужую кровь. А потом Блуд тихо сказал: — Смотри, какое облако. Мы подняли глаза. Над темнеющим морем висело невероятное, подсвеченное багровым закатным огнем облако. Оно было похоже на огромного воина, уходящего за горизонт и салютующего миру пылающим мечом. Славомир уходил. Зима охнула. Она дернулась, оскальзываясь на мокрых досках, и с безумным криком рванулась вперед, прямо к воде, словно могла добежать до этого облака, догнать его, вернуть. Мы с Блудом кинулись за ней одновременно. Блуд перехватил её поперек туловища. Зима билась в его руках, как птица, кричала, молила отпустить, а потом её силы иссякли. Она обмякла, уткнулась лицом в его грудь и зашлась в страшных, рвущих горло рыданиях. А меня накрыло. До этого момента я держалась на адреналине. Но сейчас, глядя на рыдающую Зиму и меркнущее багровое небо, я осознала всё. Славомир мертв. Большой, добрый, смешливый медведь, который построил Зиме лодку. Который обещал запереть её в избе, лишь бы сберечь. Его убили там, на палубе. Чувство вины ударило меня под дых с такой силой, что я задохнулась. Если бы я была там! Я знаю, как останавливать артериальные кровотечения! Я знаю, как тампонировать глубокие раны! Если бы я не сдалась, если бы я умолила Мстивоя взять меня на корабль… Я могла бы его спасти! Зима, обессилев, сползла по Блуду на мостки и осталась сидеть, закрыв лицо руками. Блуд повернулся ко мне. В лунном свете его лицо было серым, искаженным горем. И тут во мне лопнула какая-то струна. Я шагнула к нему и со всего размаха ударила его кулаками в грудь. — Почему?! — истерично, срываясь на визг, закричала я, ударяя его снова и снова. — Почему вы его не уберегли?! Почему ты позволил ему умереть?! Почему меня там не было?! Я бы спасла его! Я должна была быть там!!! Мои удары были слабыми, женскими, но я била с такой яростью, словно хотела проломить ему грудную клетку. Я ненавидела его, ненавидела воеводу, ненавидела этот жестокий мир, который забирает лучших. Блуд даже не попытался защититься. С тихим звоном он выронил свой обнаженный меч на доски. Он шагнул вперед, принимая на себя мою истерику, и резко, властно сгреб меня в охапку. Он прижал меня к себе с такой силой, что хрустнули ребра. Одной рукой он обхватил мою талию, а другой жестко прижал мою голову к своему плечу, зарываясь пальцами в мои волосы. — Пусти! — я попыталась вырваться, захлебываясь слезами. — Тихо. Тихо, моя хорошая, тихо, — хрипло, прямо мне в макушку зашептал Блуд. Его голос ломался. — Ты бы не спасла его, Милава. Там полживота было разрублено. Никто бы не спас. Он ушел как воин. Я вцепилась пальцами в жесткую ткань его рубахи и наконец-то сдалась. Я зарыдала в голос, уткнувшись носом в его ключицу, оплакивая Славомира, оплакивая Яруна, оплакивая свой собственный страх. Блуд не отстранялся. Его большое, сильное тело содрогалось в такт моим рыданиям. Он гладил меня по спине, целовал в растрепанные волосы, и в этих прикосновениях больше не было ни осторожности, ни страха. Смерть Славомира сломала ту ледяную стену, которую новгородец так старательно возводил. Там, на залитой кровью палубе, глядя, как остывает брат вождя, Блуд понял самую страшную истину: от смерти не спасает ни гордость, ни дистанция. Славомир любил Зиму, берег её, готов был жизнь за неё отдать — и умер. А если смерть всё равно придет… какой смысл умирать в одиночестве? — Я здесь. Я держу тебя, знахарка, — шептал он, крепко прижимая меня к себе, пока я оплакивала мертвых. — Я больше никуда не уйду. Слышишь? Не уйду. И я, вцепившись в него так, словно он был единственным якорем в этом бушующем море, впервые за всё время в девятом веке почувствовала, что я дома. Дым от погребального костра Славомира ел глаза и оседал горьким пеплом на губах. Мы стояли в оцеплении. Я сжимала древко копья побелевшими пальцами, чувствуя, как дрожат колени. Смерть в этом времени была обыденностью, но привыкнуть к тому, как сжигают человека, который еще недавно смеялся и строил лодку, было невозможно. Я не была одна. Слева от меня, плечом к плечу, стоял Блуд. Между нами больше не было той колкой, отчужденной дистанции. После той ночи на мостках, когда я рыдала у него на груди, что-то изменилось. Это не была счастливая, легкая влюбленность — для нее здесь не было места. Это была горькая, тяжелая нежность людей, выживших на пепелище. Время от времени, когда мне становилось совсем невыносимо смотреть на ревущее пламя кургана, Блуд чуть сдвигал руку на древке своего копья так, чтобы его жесткие, мозолистые костяшки касались моих пальцев. В этом легком, почти незаметном для чужих глаз прикосновении было столько опоры, что я могла сделать вдох и стоять дальше. А потом начался суд. Я, как медик, смотрела на поединок Мстивоя и датского вождя Асгейра с профессиональным ужасом. Когда датский клинок вспорол бок нашего воеводы, и красно-бурая рубаха мгновенно намокла от крови, у меня внутри всё оборвалось. Но Мстивой, словно не чувствуя боли, срубил Асгейра. Затем настала очередь Хаука. Пепельноволосого, пронзительно-красивого викинга, который даже перед лицом смерти не потерял дерзости. Когда он достал из-за пазухи надколотую свирель и заиграл, над окровавленной поляной повисла звенящая тишина. Музыка плакала о сожженных домах, о мертвых друзьях, о женщинах, ждущих на берегу. Я слушала её, чувствуя, как слезы текут по щекам, и знала: Блуду, стоящему рядом, сейчас так же больно, потому что эта мелодия отзывалась в каждом из нас. Хаук бросил свирель Зиме. «Держи на память, валькирия!» — крикнул он, блеснув зубами. А потом случилось чудо. Слепой Хаген попросил за его жизнь. И ледяной Мстивой, уже занесший Спату, в последнюю долю секунды развернул клинок плашмя. Удар снес Хаука на камни. Датчанин захрипел, плюясь кровью, и обмяк. Мои медицинские инстинкты взвыли: Сломанные ребра, возможен пневмоторакс, внутреннее кровотечение! Когда пленных увели, а Некрас, поумерив свою гордыню, встал перед Мстивоем на колени и выпросил себе жизнь, я наконец смогла выдохнуть. На следующий день Зима вернулась из леса бледная, как полотно, с безумными глазами. Она зашла ко мне в клеть, где я готовила мази, и, дрожа, рассказала, как ходила сажать черёмуху в память о Славомире. И как уснула за корягой, а проснулась от голосов воеводы и Хагена. — Милава, я всё слышала, — шептала она, сжимая перепачканные землей руки. — Воевода жалел, что прогнал Яруна. Он сказал, что Велета его простила бы. И он признался… признался, что взял бы Голубу! Я замерла с пучком мяты в руках. — Что? — переспросила я, чувствуя, как мозг пытается обработать услышанное. — Хаген сказал ему: «Возьми её». А воевода ответил: «Я взял бы её, если бы не глотнул уже молока. Такая вторая на свете нет… Моя была бы, в жемчужной кике ходила бы… Пусть теперь идет за кого пожелает». Он свой род, продления не знающий ради нее забывает. Я смотрела на Зиму, и мне хотелось одновременно расхохотаться и завыть. В ее глазах был ужас и восхищение. И боль. Ой, дура ты, дура слепая! — кричало всё внутри меня. — Какая Голуба?! Ты сама видела, как он смотрел на неё — как на пустое место! В жемчужной кике ходила бы ТЫ! Он взял бы ТЕБЯ! Но он выпил то проклятое молоко . Он нарушил гейс. А на кабаньем пиру нарушил второй, отказавшись от мяса Яруна. Он считает себя мертвецом, Зима! Он потому и говорит «пусть идет за кого пожелает», что не хочет тянуть тебя за собой в могилу! Но я ничего этого не сказала. Я проглотила слова, которые жгли язык. Если Мстивой принял такое решение — кто я такая, чтобы его разрушать? Он отпускал её. И, возможно, для Зимы это было единственным шансом выжить. — Может, ты и права, воительница, — глухо ответила я, отворачиваясь к столу. — Пусть воевода сам решает, кто будет носить его кику. Дни потекли своим чередом. Раненого Хаука заперли в пустой клети с другими выжившими. Мстивой, несмотря на свои собственные раны (которые он милостиво позволил мне зашить, сидя с таким каменным лицом, будто я штопала не его кожу, а старый мешок), не запрещал датчинина выхаживать. Мы с Зимой ходили к нему перевязывать ребра и кормить. У Хаука действительно было сломано два ребра, одно из которых опасно чиркнуло по легкому, но викинг оказался феноменально живучим. А еще он оказался дьявольски обаятельным. Даже харкая кровью, он умудрялся шутить. Его синие-синие глаза следили за каждым движением Зимы. — А ты суровая девка, валькирия, — хрипел он, когда она, краснея, туго затягивала льняной бинт на его груди. — У нас на Селунде такие с топорами на медведей ходят. Выпустишь меня отсюда, может еще покажу тебе свои острова. Зима вспыхивала, огрызалась, велела ему заткнуться… но я видела, как она менялась. Она больше не сидела часами, глядя в одну точку с тоской по «Тому, кого всегда ждет». Хаук был здесь. Живой, дерзкий, понятный. Он не смотрел сквозь нее, как ледяной Мстивой. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде читалось откровенное, горячее мужское восхищение. И Зима, сама того не замечая, начала тянуться к этому теплу. Она стала приносить ему сладкую морошку, которую сама же собирала на болотах. Разумом я понимала: это правильно. Мстивой запер свое сердце намертво. Хаук мог стать для Зимы будущим. Но в душе у меня кипела глухая, иррациональная женская злость. «Как ты можешь? — с остервенением растирая травы в ступке, думала я, глядя, как Зима несет чашку с ягодами к клети датчанина. — Он же там, в дружинной избе, заживо гниет от любви к тебе! Он жизнь тебе спасает, отталкивая! А ты так легко променяла его на синие глаза викинга?!» Я злилась на неё за то, что она так быстро забыла своего деревянного бога. И злилась на Мстивоя за его упрямую жертвенность. Мое раздражение не укрылось от чуткого Хагена. Я сидела на крыльце, яростно кромсая ножом корни лопуха, когда слепец, гревшийся на солнышке рядом, усмехнулся в седую бороду. — Чего так стучишь, дитятко? Корни-то ни в чем не виноваты. Злишься? — Не злюсь я, дедушка, — буркнула я, смахнув волосы со лба. — Злишься, — утвердительно кивнул Хаген. — На девку нашу злишься. Что в сторону датчанина смотрит. Я замерла, пораженная его проницательностью. — А как не злиться, Хаген? — вырвалось у меня. — Это же неправильно! Это… предательство какое-то. Слепец тяжело вздохнул. — Жизнь берет свое, Милава. Бренн сам захлопнул дверь. А молодое дерево к солнцу тянется, даже если солнце чужое. Ты не суди её. Я не ответила. В этот момент на крыльцо поднялся Блуд. Новгородец услышал конец разговора. Он молча сел рядом со мной на ступеньку, вытянув длинные ноги в кожаных сапогах. Хаген, тактично закряхтев, поднялся и ушел в дом. Мы остались одни. Я продолжала кромсать лопух, чувствуя, как от обиды за воеводу и Зиму к горлу подступает ком. Вдруг большая, теплая ладонь Блуда легла поверх моих рук, мягко забирая нож. — Отрежешь пальцы, знахарка, — тихо сказал он. Я подняла на него глаза. В последнее время между нами установилось странное равновесие. Мы не говорили о том, что произошло на мостках. Но он всегда был рядом. Как невидимый щит. — Тебя тоже бесит, что она к Хауку бегает? — глухо спросила я. Блуд криво усмехнулся, глядя на двор. — Меня бесит только то, что воевода сам себя хоронит заживо. А Зимка… Зимка просто живая, Милава. Она устала расшибаться о каменную стену. Хаук хоть и датчанин, но он мужик правильный. С ним она будет живой девкой, а не тенью при вожде. — Но Мстивой же любит её! — прошептала я с отчаянием. — Ты же сам это знаешь! Блуд вдруг повернулся ко мне. Его темные глаза смотрели так пронзительно глубоко, словно видели саму мою душу. — Мертвым любовь не нужна, Милава, — жестко, но с затаенной болью сказал он. — Бренн считает, что его дни сочтены. Он не хочет оставлять её вдовой. Он выбрал смерть. А она… она выбирает жизнь. Он подвинулся ближе. Его рука скользнула по моему плечу, притягивая меня к себе. Я не сопротивлялась. Я уткнулась лбом в его ключицу, вдыхая запах дыма, кожи и полыни, который стал для меня самым родным запахом на свете. — Мы не можем их спасти, знахарка, — шептал Блуд, зарываясь носом в мои волосы. Его губы обожгли мой висок долгим, тяжелым поцелуем. — Мы можем только сами не наделать их ошибок. Я закрыла глаза, обнимая его в ответ, цепляясь за его широкую спину. Моя злость на Зиму уходила, уступая место горькому смирению. В этом жестоком мире девятого века каждый спасался как мог. Мстивой спасал любимую, отдавая её другому. Зима спасалась от холодного отчаяния в синих глазах врага. А мы с Блудом спасались друг в друге, крадя у судьбы эти короткие моменты горькой, невыносимой нежности на крыльце лекарской клети, зная, что завтра любой из нас может не проснуться. Это страшное, выматывающее время после тризны по Славомиру словно вытянуло из крепости все краски. Люди ходили, как тени, выполняя привычную работу, но воздух был густым от невыплаканного горя и невысказанных слов. В эти дни моя собственная жизнь сжалась до размеров одной деревянной клети, запаха трав и жестких рук Блуда.