Глава 24. Горькие травы и железные клятвы

Все началось с того, что воевода занемог. На его правой руке вздулся багровый, болезненный веред — фурункул, говоря моим языком. Воспаление на фоне чудовищного стресса, недосыпа. Когда Плотица приложил к шишке печеную луковицу, а Мстивой даже не поморщился, я поняла, что дело плохо. Инфекция могла пойти в кровь. Я машинально потянулась к своим запасам, перебирая в уме антисептики — мать-и-мачеха, подорожник, кора ивы… Но меня опередили. В нашу клеть вошла Зима. Лицо у нее было отрешенным, движения — механическими, но абсолютно точными. Она не спросила моего совета. Зимка молча взяла нужные травы, заварила их кипятком и укутала глиняную чашку сукном, чтобы зелье настоялось. Я стояла в стороне и смотрела, как она процеживает горячий, сладко пахнущий сеном отвар. — Поможет? — только и спросила я. — Поможет, — твердо ответила Зима. Она не просила у меня разрешения лечить вождя. В этот момент она была не моей помощницей, а женщиной, спасающей своего деревянного бога. И я испытала странное, щемящее облегчение. Я отступила на шаг, признавая ее право. Пусть несет сама. Но то, что случилось вечером того же дня, выбило у меня почву из-под ног. Я возвращалась от Велеты, когда увидела у клети пленных датчан невероятную картину. Мстивой, человек, чью семью вырезали викинги, человек, чьего брата они только что убили… достал из ножен Спату. Свой священный, заговоренный меч. И протянул его Зиме рукоятью вперед, порезав собственные пальцы о лезвие. Чтобы она — девка! — провела этим мечом по раненому боку Хаука, датского вожака, исцеляя его сталью, пустившей кровь. Я вжалась в бревенчатую стену, чувствуя, как у меня волосы шевелятся на затылке. «Господи, что же ты делаешь, воевода? — в ужасе кричало мое сознание. — Ты же ломаешь себя об колено! Ты отдаешь свое оружие, свою гордость, чтобы спасти того, в которого она, как тебе кажется, влюбилась!» Это было страшнее любого физического увечья. Это было абсолютное, жертвенное самоуничтожение во имя чужого счастья. Я смотрела на белое лицо Мстивоя, уходящего через двор, и мне хотелось выть от несправедливости происходящего. Ночью я не могла уснуть. Я сидела на пороге своей клети, кутаясь в шаль, когда из темноты вынырнула тень. Блуд сел рядом. От него пахло дымом, дегтем и холодным железом. Он не сказал ни слова. Просто притянул меня к себе, спрятав мое лицо у себя на груди. Моя сдержанность рухнула. Я вцепилась пальцами в его рубаху, вдыхая его запах, как кислород. — Он отдал ей Спату, Блуд, — судорожно зашептала я, чувствуя, как дрожат губы. — Он отдал меч, чтобы лечить Хаука. Это же безумие. Он убивает себя ради нее. — Знаю, — глухо отозвался новгородец. Его жесткая ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. — Бренн мертв, Милава. Он умер вместе со Славомиром. Сейчас по двору ходит только его тень. Я подняла голову. В неверном свете луны его глаза казались черными провалами. Мы смотрели друг на друга, два человека, словно чудом выжившие в этой мясорубке, и нас накрыло волной такого отчаянного, темного притяжения, что дышать стало больно. Блуд рывком подался вперед. Его губы накрыли мои — жестко, жадно, со вкусом отчаяния и горечи. В этом поцелуе не было нежности мирного времени. Это была жажда жизни на краю могилы. Я обхватила его за шею, отвечая с такой же сумасшедшей силой. Мои пальцы скользнули под ворот его рубахи, ощущая горячую, покрытую старыми шрамами кожу. Он застонал — низко, гортанно — и прижал меня к стене клети, сминая мое тело своим. Его руки скользили по моей спине, бедрам, впивались до синяков, словно он пытался удостовериться, что я настоящая, что я здесь, что я живая. Мы целовались до крови на губах, задыхаясь, путаясь в одежде, сгорая в этой вспышке. Но даже в самые жаркие секунды, когда разум готов был отключиться полностью, между нами незримо стояла смерть Славомира и жертва Мстивоя. Блуд вдруг замер. Тяжело, прерывисто дыша, он уткнулся лбом в мое плечо. Я чувствовала бешеный стук его сердца. — Боги, Милава… — прохрипел он, крепко, до боли стискивая меня в объятиях. — Как же страшно вас терять. Я гладила его по темным волосам, глотая злые слезы. Эта страсть, прерываемая горем, выматывала душу, но она же делала нас по-настоящему живыми. Мы держались друг за друга на краю бездны, злясь на мир, на богов, на упрямство воеводы и слепоту Зимы, но уже не в силах разжать руки. А потом пришел день отплытия. Корабли Вольгаста и датчан стояли у берега, готовые сняться с якоря. Я стояла поодаль, кутаясь в плащ, и смотрела на прощание Зимы и Хаука. Датчанин, бледный, похудевший, но все такой же дьявольски привлекательный, стоял перед ней. Зима отдала ему заклеенную свирель и попросила сыграть. Когда Хаук заиграл, я увидела, как по лицу Зимы текут слезы. А потом она тихо, но четко спросила его, зачем он хвастался перед своими людьми, что стоит ему свистнуть — и она прибежит. Я видела, как Хаук отшатнулся. Как в его глазах блеснуло осознание того, что он потерял. Девушка-воин, спасшая ему жизнь, не прощала мужского бахвальства. Он вернул ей свирель и ушел на корабль. Корабли подняли паруса. Я смотрела, как красное с белым полотно датской лодьи отдаляется, превращаясь в точку на горизонте, и вдруг почувствовала, как огромный, тяжелый камень падает с моей души. Облегчение. Чистое, абсолютное облегчение. Мне было невыносимо стыдно за это чувство. Хаук был благородным врагом. Он был красив, молод, с ним Зима могла бы уплыть на острова и стать женой вождя. Мне было до одури жаль Зиму, которая стояла сейчас на берегу с пустой свирелью в руках, снова оставшись в своем одиночестве. Но вместе с тем я понимала: всё наконец-то встало на свои места. Ощущение какой-то фундаментальной неправильности, которое преследовало меня с того момента, как Хаук начал улыбаться Зиме, исчезло. Синеглазый датчанин был чужеродным элементом в этой суровой северной сказке. Он был соблазном. Ярким, красивым, но ложным путем. Зима принадлежала Нета-Дуну. Она принадлежала этому промерзшему берегу, запаху сосен и человеку в чермной рубахе, который, пусть и отталкивал её, любил её больше собственной жизни. Я увидела, как к Зиме подошел рыжий Твердята — её новый, смущенный оруженосец. Они вместе направились в сторону болот, туда, где лежали сухие валежины. Я догадывалась, что она пошла выжигать из себя память о Хауке. По-своему. Жестоко и честно. Сзади подошел Блуд. Он встал рядом, проследив за моим взглядом. — Уплыл твой красавчик-датчанин, — негромко сказал он. — Слава богу, — так же тихо, с чувством выдохнула я. Блуд удивленно скосил на меня глаза, а потом вдруг мягко, почти незаметно для окружающих, взял меня за руку. Его мозолистые пальцы переплелись с моими. — Значит, всё правильно? — спросил он. — Всё так, как должно быть, — ответила я, глядя на пустой горизонт. Впереди была суровая северная зима. Впереди была неизвестность, кровь и, возможно, новые потери. Но мы стояли на этом берегу вместе, и впервые за долгое время я точно знала, что нахожусь именно там, где должна быть. Ночные тени ложились на Нета-Дун тяжелым, стылым саваном. Трижды за эту неделю из-за стен долетал тоскливый, потусторонний собачий вой. Кмети хмурились, отводя глаза. Что-то внутри меня, может интуиция, а может чутье лекаря привыкшего спинным мозгом чуять приближение конца, — вопило благим матом. Приближался Самхейн. Время, когда открываются врата мертвых. В ту ночь перед последним походом Блуд пришел ко мне в клеть. Он не сказал ни слова. Просто задвинул тяжелый засов, шагнул ко мне и сгреб в охапку. В этом не было ни романтики, ни долгих прелюдий. Это была глухая, отчаянная потребность двух людей почувствовать себя живыми на краю разверзшейся бездны. Его губы были жесткими, руки — почти грубыми. Он брал меня так, словно хотел вплавить в себя, спрятать под своей кожей, оставить якорь в этом мире. И я отвечала ему тем же, цепляясь за его широкие плечи, кусая его губы до вкуса крови, отдаваясь этой темной, прерываемой горем страсти. Мы любили друг друга так, задыхаясь, не зная про завтрашний день. Когда всё закончилось, он лежал, тяжело дыша, уткнувшись лицом мне в шею. — Блуд, — прошептала я, гладя его влажные от пота темные волосы. — Я иду с вами. Он мгновенно напрягся. Поднял голову, и в его рысьих глазах вспыхнул яростный, непреклонный отказ. — Нет. — Блуд, послушай меня! Я чувствую, я знаю — случится страшное. Я лекарь, я вам там понадоблюсь! — Я сказал — нет! — он сел, резко натягивая порты. — Воевода девок в походы не берет. Зимка идет, потому что она кметь. А ты останешься здесь. За этими стенами. Чтобы я знал, что хотя бы ты в безопасности. Он ушел, так и не поддавшись на мои уговоры. Но современную женщину, решившую спасти своих мужчин, остановить древними правилами было невозможно. Утром, пока на лодью грузили припасы, я обманула часового, сказав, что принесла Хагену сушеные травы в трюм. И просто не вышла оттуда. Я забилась в самый дальний угол, зарывшись в тюки с запасными парусами и овечьими шкурами. Меня нашли только к исходу следующего дня, когда корабль уже пробивался сквозь ледяные волны далеко на севере. Плотица, вытащивший меня за шкирку на палубу, изрыгал такие проклятия, что побледнели бы и портовые грузчики моего века. Блуд стоял белый как мел, сжимая кулаки так, что хрустели костяшки. Он был готов убить меня и обнять одновременно. Мстивой подошел ко мне. Лицо воеводы было осунувшимся, серым. Я вжала голову в плечи, ожидая, что сейчас меня выпорют или выбросят за борт. Но ледяной вождь лишь устало, почти равнодушно посмотрел на меня своими светлыми глазами. В нем больше не было сил на гнев. Он нес на себе тяжесть скорой смерти, и мое неповиновение казалось ему теперь сущей мелочью. — Девка глупая… — тихо выдохнул он. Он махнул рукой, отворачиваясь к морю. — Пусть сидит. Всё равно скоро назад повернем, к дому. Но мы не повернули. Мы гнались за лодьей новогородцев до самого ледяного разлива. А потом ударила метель, сожравшая небо и землю. Воевода и Грендель ушли на берег на лыжах — и пропали в этой круверти. Ожидание на качающейся, заносимой снегом палубе было страшнее любой битвы. Когда Зима, не выдержав, сорвалась и ушла в ночь по их следу, у меня сдали нервы. Я подлетела к Блуду, схватив его за грудки. — Мы не будем здесь сидеть! — заорала я перекрывая вой ветра. — Мы не будем ждать, пока они там замерзнут насмерть! Ты пойдешь за ними Блуд! А я за тобой. Собирай ребят, нельзя больше медлить! Он смотрел на меня секунду. А потом его лицо исказила злая, решительная гримаса. Он кивнул. Плотица только крякнул,ухватившись за бороду и махнул рукой. Он тоже боялся за вождя. И за Зиму. Пятеро кметей во главе с новгородцем встали на лыжи и ринулись в черную пасть леса. Я плохо поспевала за ними. Мы опоздали спасти Гренделя. Мы нашли его полузанесенное снегом тело — он умер с улыбкой, защищая вождя. А потом сквозь вой метели мы увидели тень. Зима бежала нам навстречу, спотыкаясь, падая, раздирая в кровь лицо о ветки. Она была без верхней одежды, полуголая на морозе, ее остриженные волосы сосульками облепили лицо. — Там! — хрипела она, цепляясь за меня. — В елке… он там… Мы ворвались в еловый шатер. Мстивой был почти мертв. Располосованный, изрубленный, истекающий кровью, он лежал в ледяной луже. Температура его тела падала до критической отметки. Я упала перед ним на колени, полностью отключая эмоции и превращаясь в чистую функцию. — Снег долой! Блуд, снимай с него всё мокрое! Трите ему руки и ноги, жестко трите, разгоняйте кровь! — командовала я, вспарывая ножом остатки его окровавленной одежды. Мы обложили его собой. Зима, дрожащая, вцепилась в него, отдавая последнее тепло. Блуд и остальные парни растирали ему конечности, дышали на него, зажимали раны холстами из моей аптечки. Мы вытащили его с того света на одних только упрямстве и человеческой ярости. Прошел день. Мы находились в теплой, натопленной избе в родной деревне Зимы. За окном выло растревоженное море, но здесь, у печи, пахло хлебом и целебными травами. Я сидела у стола, растирая мазь, и краем глаза смотрела на широкую лавку, где лежал Мстивой. Зима сидела прямо на полу у его изголовья. Она просидела так сутки, не сомкнув глаз, уткнувшись лицом в его плечо. Мстивой тихо застонал и открыл глаза. Жар спал. Ямвидела это по ровному дыханию, по цвету кожи. Кризис миновал. Он будет жить. Восстановление займет месяцы, его тело порвано в клочья, но его упрямое сердце билось ровно и мощно. Воевода медленно, с трудом повернул голову. Он посмотрел на макушку Зимы, прижавшуюся к нему. И в этот момент произошло то, ради чего стоило пройти весь этот ад. Его лицо, всегда напоминавшее маску деревянного идола, вдруг дрогнуло. Ледяная стена, за которой он прятался все эти годы, рухнула. Все его гейсы, все страшные клятвы сгорели в ту ночь под Злой Березой. Он умер там и родился заново — обычным мужчиной. Слабой, дрожащей рукой Мстивой потянулся и зарылся пальцами в неровно остриженные волосы Зимы. Он смотрел на нее не как бог на смертную, не как вождь на воина. Он смотрел на нее как на женщину, которая стала его жизнью. Зима подняла голову, встретилась с ним взглядом и беззвучно зарыдала, прижимаясь губами к его ладони. Я отвернулась, смахивая непрошеную слезу, и тихо выскользнула в сени. На крыльце стоял Блуд. Он только что говорил с Яруном. Светловолосый побратим вернулся с реки, мокрый по пояс, но с сияющими глазами, сжимая в руках драгоценную Спату, которую он чудом достал со дна проруби. Оружие вождя вернулось к нему. Плотица, куривший трубку на ступеньках, пробасил: — Как первые осенние заморозки спадут — пойдем обратно в Нета-Дун. Блуд подошел ко мне. Мы встали у перил, глядя на тяжелое, свинцовое небо над морем. Новгородец скосил глаза на приоткрытую дверь избы, откуда доносился тихий плач Зимы. — Раньше кметям нельзя было брать жен, — вдруг задумчиво, хрипло произнес Блуд, глядя перед собой. Он замолчал, играя желваками. — А теперь? — тихо спросила я. — А теперь, думаю, всё иначе будет, — он кивнул в сторону избы. — Если уж каменный идол ожил… значит, правила поменялись. Блуд повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было ни страха привязанности, ни желания убежать от своих чувств. Там была только абсолютная, железобетонная уверенность человека, который нашел свой якорь. — Пойдешь за меня, если позову, знахарка? — спросил он. Прямо. Без ужимок и колкостей. Я смотрела в его обветренное, покрытое шрамами лицо. На эти губы, которые только недавно до боли целовали меня в темноте. Мои губы сами собой дрогнули в улыбке. — А ты позови, новгородец, — в тон ему ответила я, хитро прищурившись. — Там поглядим. Блуд усмехнулся, покачав головой. Он отвернулся к морю, опираясь руками о перила. Я сделала полшага. Обошла его сзади. Мои руки легли на его талию, скользнув по жесткому кожаному поясу, и я прижалась щекой к его широкой, теплой спине. Он замер, накрыв мои ладони своими горячими пальцами. — Я уже за тобой, — тихо, в самое его сердце, прошептала я. Ветер с моря трепал наши волосы, но мне больше не было холодно. Впереди был девятый век, долгая зима и неизвестность. Но у меня был мой воин. И теперь я точно знала: пока мы держим друг друга, мы выживем в любом мире.