Глава: 17

Бруклин, Нью-Йорк 15 октября 1942 год Когда семья Барнс добралась до кладбища, они гурьбой выбрались из своего тесного черного автомобиля. Пройдет всего пара лет, Бекка подрастет и больше не сможет сидеть у Баки на коленях во время поездок, тогда они уже точно здесь не поместятся. Миновав кованые ворота, они направились к участку номер 109, где должна обрести покой Сара Роджерс. Уинифред и Джордж с близнецами ушли вперед, а старшие сын и дочь намеренно отстают. Изабель слегка коснулась плеча Баки, привлекая его внимание. — Как думаешь, что со Стивом на самом деле? — Прошептала она. Если кто и знал Стива лучше всех на свете, так это Баки. Они были почти одним целым. Баки вздохнул. — Он всё держит в себе. Я просто жду, когда плотину прорвет. И он имеет на это полное право. Он только что потерял единственного родного человека. — У него есть мы. — Само собой, но это не одно и то же, — Баки снова вздохнул, потирая лицо рукой. — Мы должны постоянно напоминать ему об этом. Он должен знать, что в мире остались люди, которым он небезразличен. И нужно следить, чтобы он не забросил себя. Изабель согласно кивнула, хмуро глядя под ноги, она едва волочила туфли по мостовой, не в силах даже приподнять стопы. — Не думаю, что ему стоит жить одному, Баки. Не сейчас. Не с его-то болячками. Они уже приближались к середине кладбища, могильные плиты обступали их со всех сторон, а мощеная дорожка уходила под сень раскидистых деревьев. — Надо предложить ему переехать к нам, — внезапно решил Баки. — К тому же он никогда не потянет аренду в одиночку. — Я знаю, что не потянет, и позвала бы его не раздумывая, но нам нужно поговорить с мамой и папой. И где он будет спать? Где хранить вещи? Баки, мы и так живем с родителями. В квартире уже сейчас не продохнуть. Баки замялся. — Знаю. Но я уже какое-то время размышляю над этим. Послушай. Я думал съехать и снять квартиру, надеюсь, гораздо дешевле той, где Стив живет сейчас. Я смогу убедить его переехать со мной. А когда я уйду на войну, буду присылать часть своего жалованья, чтобы помочь ему с арендой, оставляя себе лишь самый минимум, там мне много не понадобится. Зато, когда я вернусь, мне будет где жить. Я справлюсь, особенно если Стив будет подбрасывать свою долю. И для остальных место освободится. Мама с папой смогут наконец занять спальню, а не ютиться в гостиной, ну а вы втроем как-нибудь разместитесь. — Ты же знаешь, Стив на это ни за что не пойдет, он слишком упрям и независим, — возразила Изабель, хотя в глубине души предложение Баки показалось ей заманчивым. Это была правда, если бы Баки съехал, близнецы могли бы занять одну комнату, Уинифред и Джордж — другую, а сама Изабель могла бы обустроиться на матрасе в гостиной. Стало бы больше денег на еду, уменьшились бы счета за свет и воду, всё-таки одним ртом в доме меньше. Но если бы и Изабель съехала тоже… — Я хочу переехать с вами, — произнесла она, и в её голосе зазвучала внезапная решимость. — Что? — Баки удивленно обернулся к ней. — Я тоже хочу съехать, — настаивала она. — Я много об этом думала. Могла бы перебраться к Дэнни, но это не совсем то, чего мне хочется. У него жизнь, сплошная роскошь, а я не уверена, что готова к такому. К тому же это… ну, ты понимаешь, люди косо посмотрят, — она помедлила и добавила, — но никто не скажет и слова, если брат и сестра съедут вместе, чтобы освободить место для семьи. Это совсем другое дело. Я тоже могу позволить себе самостоятельную жизнь. Особенно если мы возьмемся за это сообща. Так и тебе, и Стиву будет проще, если он решится жить с тобой. По крайней мере, когда ты уйдешь на войну, Стив не останется в одиночестве. Баки замер, нахмурив лоб. — Но… не сочтут ли предосудительным то, что ты будешь жить со Стивом? Я понимаю, что вы просто соседи, но всё же… поползут слухи. Изабель лишь пожала плечами, не раздумывая ни секунды. — Ты знаешь Стива лучше всех. Если он решит, что это просто соседство, он может и согласиться. Это поможет ему почувствовать, что рядом кто-то есть, даже когда ты уедешь. И вообще, это может стать решающим доводом. Он не будет один, Баки. Это лучше, чем если он останется в той пустой квартире, едва сводя концы с концами. Баки потер лицо рукой, обдумывая её слова. — Ты права. Так было бы лучше. В нашей квартире и так вечно тесно, с самого первого дня, как мы туда въехали. — Вот именно, — кивнула Изабель. — Если мы сделаем это вместе, всем станет хоть чуточку легче. Каждому из нас. Баки долго и пристально смотрел на неё, взвешивая каждое слово. — Давай только не будем пороть горячку, — сказал он, хотя в его голосе прорезались нотки воодушевления. — Обсудим это позже. Поговорим со Стивом. Но… мне нравится эта затея, Из. Правда нравится. Он оставил эту тему, но мысли его всё равно возвращались к открывшейся возможности, пусть сегодняшний день и был совсем не временем для подобных планов. Утрата Сары по-прежнему тяготила их обоих, и всё же посреди всей этой скорби мысль о переменах, о чем-то новом, ощущалась почти как спасательный круг. Баки и Изабель наконец нагнали остальных членов семьи Барнс, прибывших на несколько мгновений раньше, и заняли свои места подле Стива, который уже ждал их. Баки выглядел очень привлекательно в своем перешитом темно-синем костюме, когда-то принадлежавшем Джорджу Барнсу. Изабель же стояла по другую руку от Стива в черном платье до колен. Стив на фоне безупречно зачесанного Баки чувствовал себя нескладным, пиджак мешком висел на его худых плечах, поношенная рубашка и отцовский галстук дополняли образ, а непокорные волосы он этим утром даже не попытался приструнить, на это просто не было сил. Похороны были скромными. У Стива почти не осталось денег, а от Сары ему не досталось ничего, кроме квартиры и мебели. Баки вложил всё, что мог выкроить, в оплату надгробия, но Стив наотрез отказался принимать большую помощь. Он всегда боялся стать для кого-то обузой. Будучи болезненным и хрупким с самого детства, он вечно чувствовал вину, если другим приходилось о нем заботиться. Стив не хотел никого беспокоить, стараясь держаться так, будто с ним всё в порядке. В итоге, едва не доведя себя до разорения, он сумел выкупить для матери место на кладбище Грин-Вуд, рядом с отцом. Могила располагалась под раскидистым дубом, чуть в стороне от свеж отсыпанной гравийной дорожки, а трава вокруг была усыпана рыжими и бурыми сухими листьями. Служба проходила под вечер погожего, но ветреного осеннего дня, заходящее солнце грело спины собравшихся. Семья Барнс, Стив, участницы ирландского книжного клуба и несколько коллег Сары обступили гроб. В ходе церемонии каждый положил цветок или букет на полированное дерево. Несмотря на монотонную проповедь священника и его густой ирландский акцент, церемония вышла тихой и доброй, совсем как сама покойная. На переносном мольберте позади священника стояла фотография: Сара со Стивом, когда тот был еще малышом. Изабель не знала, кто сделал этот снимок, возможно, кто-то из друзей, но мастеру удалось запечатлеть прекрасный миг. Стив и Сара лучезарно улыбались в камеру, и даже через черно-белую пленку каждый мог легко вообразить их светлые волосы и синеву глаз. И хотя люди говорили о миссис Роджерс только самое светлое, всё происходящее было невыносимо. Никто из них не хотел этого видеть. Изабель и Баки не желали стоять у могилы женщины, которая стала им второй матерью, еще одним близким человеком, который понимал их без слов, поддерживал и любил всем сердцем. Изабель поймала себя на том, что голос священника превратился для неё в монотонный гул, и невольно задалась вопросом, куда же на самом деле ушла Сара Роджерс? Ей хотелось верить, что в какое-то прекрасное место, но как в этом можно быть уверенной? Всю жизнь балансируя между двумя религиями и культурами, она чувствовала себя обитательницей двух разных миров. Сара и Стив верили в Небеса, это она знала точно, и такая мысль казалась ей утешительной. Быть может, Сара станет яркой звездой на ночном небосклоне, которой суждено вечно взирать на них с высоты. Это тоже звучало бы красиво, будь они родом из Древней Греции. Но Изабель не могла не вспомнить и то, чему учила её мать, рассказывая о еврейских представлениях о загробной жизни. Это был один из тех редких моментов, когда Уинифред делилась с детьми своими традициями. Изабель тогда было не больше семи, Баки тоже был рядом, но она не знала, помнит ли он тот разговор. — Время между жизнью и смертью — священно, — говорила тогда Уинифред, поглаживая дочь по волосам. — Это не просто завершение земного пути души, но и начало её вечной жизни на Небесах. Когда человек умирает, каждая его добрая мысль, каждое благое слово или поступок, совершенные при жизни, собираются воедино, превращаясь в чистый духовный свет. Этот свет открывается миру и продолжает сиять, озаряя тех, кто остался здесь, и тех, кто уже ушел. — Как ангел-хранитель? — Тихо спросила Изабель. — Вроде того, — согласилась мать. — Каждого судят по тому, как он прожил свою жизнь. Те, кто был безупречен, кто был добр к окружающим и творил благо, входят в Грядущий Мир сразу. Те же, кто жил иначе, должны ждать целый год. Ты всегда должна быть добрым человеком, котёнок, чтобы суметь войти в Грядущий Мир без промедления. Во что бы ни верили люди и какой бы рай ни воображали, Изабель ни на миг не сомневалась, что Саре Роджерс врата открылись сразу. Такой доброй, чистой и самоотверженной душе это было предопределено. Изабель лишь радовалась мысли, что свет Сары будет и впредь озарять путь Стива, пускай физически её больше нет рядом. Когда священник закончил проповедь, гроб медленно опустили в вырытую землю, и деревянный гроб окончательно скрылся из виду. Стоя подле Стива, Изабель услышала, как он тяжело, надрывно выдохнул, а его глаза заблестели сильнее обычного. Она молча взяла его за руку, переплетая свои тонкие пальцы с его. Стив мгновение смотрел на их соединенные ладони, прежде чем встретиться с ней взглядом, и уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Она ответила ему сочувственным взглядом, подбадривающе сжав его руку. Как только гроб коснулся дна, немногочисленные гости начали расходиться. Стив не планировал ни поминок, ни чаепития, он просто не нашел в себе сил впустить толпу в свой дом, в дом своей матери. Проходя мимо, люди негромко приносили соболезнования, ободряюще касались его плеча, а некоторые дамы из книжного клуба Сары, знавшие Стива еще младенцем, целовали его в щеку. Когда Барнсы собрались уходить, Уинифред крепко, по-матерински обняла Стива, ласково поглаживая его по спине. — Если что-то понадобится, только позвони, — проговорила она сквозь слезы и слегка ущипнула его за щеку, как делала это много лет назад. — Спасибо, Фред, — искренне прошептал Стив. Он принял объятия Джорджа и близнецов, глаза Бекки покраснели от слез, хотя она почти не знала Сару Роджерс. Стив прижал маленькую Бекку к себе и поцеловал её в лоб, прежде чем она отстранилась, поправляя растрепавшиеся волосы. Стив вспомнил тот день, когда Баки прибежал к нему с новостью, что мама ждет близнецов, как Баки злился, ведь теперь ему пришлось бы делить комнату. Вспомнил первую встречу с Беккой и Робби — крошечными свертками в плотных одеялах, и то, как он держал малышку на руках под её тихое гуканье. Теперь она была уже почти одного с ним роста, с каждым годом становясь всё больше похожей на Уинифред и Изабель, и плакала перед ним точно так же, как в их самый первый день. Стиву показалось странным, как в момент утраты одной жизни мысли его унеслись к обретению другой, случившемуся так давно. В этом была какая-то горькая ирония. Пока Баки и Изабель прощались с родными, обещая скоро быть дома, Стив пригладил волосы Бекки и ласково похлопал её по щеке, успокаивая. Затем он отвернулся и поспешил уйти, медленно и в одиночестве направляясь к своей пустой квартире. Его мама умерла. Сколько бы он ни повторял это про себя, разум отказывался верить. Даже когда гроб опускали в землю, ему приходилось заставлять себя дышать, и единственным, что удерживало его в реальности, была ладонь Баки на плече и переплетенные пальцы Изабель. Стив снова глубоко вздохнул и поспешил скрыться от старших Барнсов, ускользая от внимательного взгляда Баки, который высматривал его в толпе, покидающей кладбище. Ему хотелось лишь одного, снова запереться, свернуться калачиком и кричать в подушку, пока не кончатся слезы. Но стоило ему свернуть за угол, чтобы подняться по ступеням к дому, как сзади послышался двойной перестук шагов. Впрочем, иного и ждать не стоило. Мало того что Баки был достаточно высок, чтобы видеть поверх голов, так они еще и ходили друг за другом хвостом с десяти лет и знали друг друга как облупленных. Изабель не отставала, следуя за парнями вверх по лестнице. — Как по-твоему, всё прошло достойно? — Спросил наконец Баки, разрывая тишину, что висела между ними тяжелым занавесом. — Нормально. Она лежит рядом с отцом, — тихо отозвался Стив, и голос его был густым от горя. Баки кивнул, сохраняя на лице нарочитое спокойствие, хотя сердце его разрывалось. Он шел своей обычной вальяжной походкой, вечной ширмой, за которой он привык прятаться. Сара Роджерс знала Баки еще беззубым мальчишкой, помешанным на игре в мраморные шарики. Позади них Изабель украдкой смахнула слезу, упрямо сдерживая остальные. Они тоже оплакивали эту потерю. — Я искал тебя потом, — добавил Баки уже мягче. — Мои могли бы подбросить тебя до дома. Стив качнул головой, будто всё еще не находя в себе сил принять чье-то утешение. Он не мог и представить, что Баки и Изабель когда-нибудь потеряют своих родителей так же, как он — мать. Дом Барнсов всегда был для него святилищем, двери там всегда были открыты, а обед стоял на столе. Спальня Баки служила ему убежищем и в те вечера, когда Сара задерживалась на работе, и в те дни, когда Стив болел. Они всегда были его названой семьей. — Всё в порядке, — ответил Стив, и голос его звучал ровно, несмотря на пустоту в груди. — Мне не трудно было дойти пешком. Баки кивнул, но в его словах зазвучала какая-то подспудная решимость. — Я как раз хотел спросить… — Я знаю, что ты хочешь сказать, Бак, — перебил его Стив устало, словно заранее прокрутил этот разговор в голове сотню раз. Баки выдохнул, будто иного и не ждал. — Можем бросить подушки от дивана на пол, как в детстве, — отшутился он, пытаясь разрядить обстановку, но в его голосе не было прежнего задора. Изабель переглянулась с братом и добавила, — вообще-то, мы с Баки думали съехать и снять квартиру. У тебя была бы своя комната. — Да брось ты, будет весело, втроем-то. Всего и делов, чистить нам ботинки, может, мусор выносить, ну и подкидывать немного на аренду, — добавил Баки, стараясь придать предложению непринужденный вид, но серьезность ситуации всё равно сквозила в его голосе. Стив нахмурился, не поднимая глаз. — Ты уходишь на войну, Бак. Тебе не нужна квартира. Баки замялся, его лицо на мгновение посуровело, но он быстро собрался. — Может, я вообще никуда не уеду, Стив. Кто знает, когда придет повестка и придет ли вообще. А пока мне нужно где-то жить. Вы с Белль останетесь там, когда меня отправят за океан, — они втроем остановились перед дверью Стива, тот начал шарить в кармане пиджака в поисках ключа. После короткой паузы Баки носком ботинка отодвинул кирпич, выудил запасной ключ и протянул его другу. — Ну же, Стиви. Стив помедлил, сжимая ключ в руке, но не спеша вставлять его в замок. — Спасибо, ребята. Но я и сам справлюсь. — В том-то и дело, что тебе не обязательно справляться в одиночку, — отрезал Баки. Он по-свойски положил руку на плечо Стива и слегка встряхнул его. — Я с тобой до конца пути, приятель. Мы оба с тобой. Взгляд Стива смягчился, наполнившись смесью печали и благодарности. Его решимость начала давать трещину. — Я подумаю. Баки удовлетворенно кивнул и убрал руку с его плеча, бросив на Изабель мимолетную улыбку, словно говоря: Я же сказал, он сдастся. — Хорошо, — заговорила Изабель, прерывая молчание. — Мы оставим тебя, если хочешь? — Нет! — Воскликнул Стив, пожалуй, слишком поспешно. При мысли о том, что он снова останется один, в груди всколыхнулась паника. Еще недавно он жаждал уединения, но теперь, когда Баки и Изабель стояли рядом, от одной мысли об их уходе неприятно сосало под ложечкой. — Нет, всё в порядке. Я буду рад компании, — поправился он, наконец отпирая дверь и проходя внутрь. Он услышал, как за спиной закрылась дверь, но не остановился, направляясь прямиком в гостиную. Из-под дивана Стив достал альбом и карандаш. Он решил сосредоточиться на чем-то, на чем угодно, лишь бы утихомирить бурю внутри, надеясь, что, выплеснув эмоции на бумагу, он обретет хоть какое-то облегчение. Его рука яростно летала по листу, а лицо сосредоточенно исказилось. Баки и Изабель устроились за маленьким обеденным столом, каждый погруженный в свои думы. Баки рассеянно что-то черкал на клочке бумаги, время от времени бросая взгляд на Стива. Они надеялись, что их присутствие помогает хотя бы так, и втайне готовились к моменту, когда горе всё-таки захлестнет Стива с головой. Им не хотелось, чтобы в эту минуту он был один, но срыв, казалось, всё не наступал. Когда на кухне зазвонил телефон, Стив даже не шелохнулся. Баки снял трубку. Это была их мать, она волновалась, куда они пропали, ведь ни один из них не пришел к ужину. Баки взглянул на настенные часы и поморщился, увидев, что уже пошел десятый час. Он неохотно пообещал ей, что сейчас же вернется домой. — Это мама, проверяла, всё ли у нас в порядке, — сказал Баки, обращаясь и к Стиву, и к Изабель. — К тому же мне завтра утром на работу. Сегодня я взял отгул, но о завтрашнем дне не подумал. Мистер Томас не жалует прогульщиков. Я вернусь как только смогу, если я буду нужен. Когда Баки натянул пиджак и направился к двери, у Стива внутри всё оборвалось. Если уйдет Баки, уйдет и Изабель, и тогда он останется один. Впервые с момента смерти матери до него дошло в полной мере, она не просто на ночной смене в госпитале. Она не вернется. Он остался совершенно один. Должно быть, Изабель заметила эту перемену в нем, этот проблеск паники, потому что она шагнула вперед прежде, чем он успел что-либо сказать. — Мама поймет, — тихо произнесла она. — К тому же у меня несколько выходных. Баки кивнул с виноватым видом, но в его глазах читалось понимание. — Я скоро вернусь, Стив. Обещаю. С этими словами Баки вышел в ночную прохладу, оставив Стива и Изабель одних в маленькой, тускло освещенной квартире. Дверь за ним захлопнулась, но Изабель не ушла. Она осталась, даря Стиву то безмолвное присутствие, в котором он сейчас нуждался больше всего на свете. Изабель и так собиралась остаться. Она не хотела выпускать Стива из виду. У Стива Роджерса напрочь отсутствовало чувство самосохранения. Он бросался в опасные ситуации, ни капли не заботясь о собственном благополучии, и это в добром здравии. Ей страшно было даже представить, на что он способен сейчас. Стив совершенно не умел заботиться о себе, ни физически, ни тем более эмоционально. Когда в животе у Изабель громко и предательски заурчало, она негромко вздохнула, этот звук показался странно резким в притихшей квартире. Она поднялась и прошла на кухню, мерный стук её шагов эхом разносился по комнатам. Открыв кладовую, она достала то, что удалось найти: немного хлеба, банку арахисового масла, пару ломтиков сыра, и соорудила нехитрый сэндвич. Пока она готовила, мерное гудение холодильника, казалось, лишь подчеркивало окутавшее их одиночество. Положив сэндвич для Стива на тарелку, она осторожно принесла его к кофейному столику у дивана. Она на мгновение замешкалась, прежде чем поставить тарелку, словно эта еда могла хоть что-то изменить. Но сэндвич остался нетронутым. Он лежал там, точно подношение чему-то гораздо более масштабному, чем они оба, скорби, утрате, той пустоте, которую невозможно заполнить. Изабель сидела на другом диване, медленно, по маленькому кусочку откусывая от своего сэндвича. Ей хотелось сказать хоть что-то, что угодно, лишь бы пробиться сквозь невидимую броню Стива, но в голове было пусто, а все слова терялись в разделявшем их пространстве. Что можно сказать человеку, чей мир только что разлетелся вдребезги? Она пыталась подобрать слова утешения, придумать какой-то жест, чтобы облегчить его ношу, но всё казалось жалким и неуместным. Ничего не подходило. Тишина, густая и тяжелая, растягивалась до тех пор, пока её не нарушил внезапный, почти резкий звук, Стив поднялся с дивана. Не проронив ни слова, он ушел, оставив свой набросок лежать на подлокотнике. Послышался мягкий стук шагов, а затем скрип кровати, он рухнул на неё, и шорох простыней подсказал, что он накрылся с головой, выстроив этот тонкий щит между собой и всем миром. Знакомый звук того, как Стив уходит в себя, отозвался болезненным уколом в груди Изабель. Она замерла на мгновение, вцепившись пальцами в край сэндвича, словно пытаясь обрести опору. Спустя минуту Изабель бесшумно встала, её шаги по деревянному полу были совершенно не слышны. Она двигалась осторожно, почти нерешительно, боясь потревожить хрупкое безмолвие. Рука потянулась к рисунку, оставленному Стивом, кончики пальцев едва коснулись бумаги, когда она осторожно подняла лист. Набросок был резким, яростные линии и тяжелые тени красноречиво говорили о том хаосе и горе, что терзали Стива. И всё же, несмотря на сквозящее в каждом штрихе отчаяние, лицо, смотревшее на неё с бумаги, безошибочно принадлежало Саре Роджерс. Портрет был настолько живым, настолько верным образу женщины, которую знала Изабель, что на секунду ей показалось, будто рисунок сейчас моргнет или вздохнет. Это было похоже на фотографию, но в чем-то даже лучше. Стиву удалось уловить не просто сходство, а саму суть её матери — теплоту, силу, любовь. Ту самую любовь, которой теперь больше не существовало. Изабель долго стояла неподвижно, впитывая всю тяжесть этого образа. По правде говоря, её не удивило, что Стив оставил рисунок на виду. Это был его способ поделиться тем, что невозможно облечь в слова. За последние месяцы он постепенно начал доверять им свое искусство, свой способ выражать те части души, которым не находилось места в обычных разговорах. Поначалу ему потребовались месяцы, чтобы просто признаться, что он художник, и еще больше времени, чтобы начать рисовать при них. Но теперь, когда чувства становились слишком велики для слов, он показывал им свои работы, если они спрашивали, если замечали. Впрочем, всегда оставались наброски, которые он прятал, держал под замком, и ни Баки, ни Изабель никогда не настаивали. Они знали, некоторые вещи нельзя выставлять напоказ силой. Изабель не сомневалась, Стив оставил этот рисунок специально для неё. Возможно, слова застряли у него в горле, но это искусство, этот обнаженный, кровоточащий осколок его души, предназначался именно ей. Постояв в тишине несколько минут, она вытерла глаза тыльной стороной ладони, словно пытаясь сбросить скопившуюся в груди тяжесть. Глубоко вздохнув и взяв себя в руки, она подошла к двери в спальню Стива. Та была приоткрыта, ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску комнаты, и Изабель расценила это как безмолвное разрешение войти. Она переступила порог, подошвы мягко коснулись потертого ковра. Тусклый свет из коридора падал на пол, отбрасывая длинные, бесконечные тени. Стив зарылся в гору одеял, создав себе кокон из ткани, в котором прятался от всего мира. Кровать снова скрипнула, когда Изабель осторожно присела на край, боясь потревожить его покой. Её взгляд скользнул по сбившимся простыням и замер на его ступнях, высунувшихся из-под одеяла, единственном, что было видно. Воздух в комнате, казалось, застыл, наполненный лишь его тихим дыханием. Спустя мгновение Стив зашевелился, послышался мягкий шорох, и он высунул голову, глаза были воспаленными и покрасневшими, а волосы еще более растрепанными, чем обычно. Казалось, он часами пытался уснуть, но груз прожитого дня не давал сомкнуть веки. Он посмотрела на неё из-под полуприкрытых век и заговорил осипшим голосом. — Видела? — Его голос надломился, выдавая изнеможение, которое он тщетно пытался скрыть. Изабель кивнула, чувствуя, как сжимается сердце. — Да. Это прекрасно, — в эти слова она вложила больше, чем могла выразить. Они казались бледными и недостаточными, но это было всё, что она могла предложить сейчас. Стив встретил её взгляд, и его губы едва заметно дрогнули. Между ними повис миг безмолвного понимания, признание общего горя, которое они несли на двоих. Этого было мало, но это было хоть что-то. Стив потер саднящие глаза длинными тонкими пальцами, изящество этого жеста странно контрастировало с бурей, бушевавшей у него внутри. Он запустил пятерню в короткие светлые волосы, взъерошив их еще сильнее, живое отражение внутреннего хаоса. Он взглянул на Изабель расфокусированным взором, словно сама мысль о её предложении была для него неподъемной ношей. — Ты и правда думаешь, что мне стоит переехать к вам? — Голос его был тихим и полным сомнения, будто даже такая простая перемена пугала его своей необратимостью. Изабель тихо вздохнула, рассеянно перебирая край одеяла, пока обдумывала ответ. — Да, я правда так считаю, — она встретилась с ним взглядом, и в её глазах отразилась глубокая тревога. — И я сейчас не только о деньгах. Стив, как ты собираешься оставаться здесь один? Тут каждый угол будет напоминанием, мебель, всякие мелочи, которые создавали уют. Воспоминания будут преследовать тебя, и я не думаю, что тебе полезно здесь находиться. Так будет только тяжелее. Стив качнул головой, отказ вырвался у него инстинктивно, — я справлюсь. Изабель какое-то время молча наблюдала за ним, и на сердце у неё стало тяжело от его упрямого отрицания. — Хорошо. Я просто говорю, что думаю. Решать тебе, — её голос смягчился, ей не хотелось давить на него, но видеть, как он изводит себя в одиночестве, было невыносимо. Стив бессильно откинулся на спинку кровати, вся его поза выдавала крайнюю степень изнеможения. Грудь вздымалась неровно, а на лице застыло неприкрытое страдание, широко распахнутые глаза искали, за что бы зацепиться, а капризно сжатые губы делали его совсем маленьким, похожим на ребенка, у которого отняли целый мир. Дыхание его прерывалось, выдавая борьбу с чем-то куда более глубоким, чем просто грусть. Стеклянный блеск в глазах выдавал то, что он так отчаянно пытался скрыть. — Стиви, — нежно позвала Изабель. Имя прозвучало мягко и привычно, как тихое позволение наконец сдаться. — Это нормально, быть не в порядке. Стив долго смотрел на неё, всматриваясь в её глаза, словно ища в них разрешения, некоего безмолвного подтверждения того, что ему позволено сломаться. Его губы задрожали, по телу прошла судорога, самообладание окончательно покинуло его. Глаза наполнились слезами, и через мгновение плотину, которую он так долго удерживал, прорвало. Слезы покатились по щекам, одна тяжелее другой, он зарыдал, и плечи его сотрясались под невыносимым грузом горя. Изабель не колебалась ни секунды. — Подвинься, — негромко, но твердо сказала она, и в её голосе было столько тепла. Стив без единого слова отстранился на край узкой кровати, движения его были медленными и нерешительными, будто он не знал, что делать дальше. Изабель привычным жестом сбросила туфли, и её ступни утонули в мягком матрасе, когда она забралась на постель рядом с ним. Она проигнорировала внутренний голос, тот самый, что звучал точь-в-точь как голос её матери, напоминая о приличиях, границах и о том, что уместно. В эту минуту всё это не имело значения. Значение имел только Стив и та боль, что была так ясно написана на его лице. Она осторожно устроилась рядом и притянула его к себе. Она крепко обняла его, поглаживая ладонью его дрожащую руку, этот жест должен был утешить, подарить хотя бы призрачное подобие покоя посреди хаоса. Стив прильнул к ней, всем телом прижимаясь к Изабель, он плакал, уткнувшись в ткань её платья, и его всхлипы звучали тихо и отчаянно. Она больше не произнесла ни слова. Слов не осталось, да они были и не нужны. Вместо этого она запустила пальцы в его спутанные волосы, едва слышно баюкая его, и ритм её движений действовал почти гипнотически. Казалось, эта близость, сама возможность обнять его и просто быть рядом, всё, что она могла предложить, и этого было достаточно. Спустя какое-то время Изабель откинулась на кровать, ноющая боль в спине стала слишком сильной, чтобы её игнорировать. Она осторожно сменила позу, увлекая Стива за собой, намереваясь лечь. Тело молило об отдыхе, но она ожидала, что Стив отстранится, отвергнет эту близость и утешение. И действительно, он тут же сел, высвобождаясь из её объятий. Изабель отчасти предвидела такую реакцию, зная, как трудно ему дается уязвимость, особенно в присутствии другого человека. — А как же Дэнни? — Спросил Стив, и голос его дрогнул при мысли о парне Изабель. Его беспокоило, как тот отреагирует на происходящее, на то, что Стив находится так близко к Изабель, в моменте, который казался почти слишком интимным. Изабель посмотрела на него прямым, уверенным взглядом и без тени сомнения ответила, — мне сейчас плевать на Дэнни. Мне важен ты, — она еще шире раскрыла объятия, приглашение, которое было красноречивее любых слов. Стив на мгновение замялся. Тепло её рук, то чувство защищенности, которое он ощутил совсем недавно, всё еще жило в его памяти. В её объятиях он почувствовал нечто трудноописуемое, не только утешение, но и осознание того, что он не один в мире, который внезапно стал таким пустым. Было правильно чувствовать её поддержку. Плакать, не боясь осуждения. Существовать, пусть лишь мгновение, без непосильной ноши на плечах. Помедлив, он придвинулся ближе и лег на бок рядом с ней. Он старался сохранять крошечную дистанцию, словно цепляясь за последние остатки приличий, но Изабель сама притянула его к себе, по-хозяйски обняв за худые плечи, и он не стал сопротивляться. Её прикосновение было спасательным кругом, и Стив держался за него так, будто это была единственная нить, связывающая его с реальностью. Какое-то время они лежали в тишине. Слезы Стива снова намочили её плечо, но Изабель было всё равно. Отступать было поздно, да и куда важнее сейчас было просто присутствовать в его жизни. Прежде чем волнение успело взять над ней верх, она протянула ему свободную руку. На этот раз он не колебался. Его пальцы потянулись к её руке и крепко переплелись с её пальцами, их соединенные ладони покоились у неё на плече, прямо под его подбородком. Изабель сжимала его руку крепко и уверенно, поглаживая большим пальцем его костяшки. Ей не нужно было ничего говорить. Не нужно было объяснять, как много этот момент значит для неё и для него. Она просто не отпускала его. Рыдания сотрясали тело Стива, казалось, этой дрожи не будет конца. Изабель крепко прижимала его к себе, её руки были надежной и незыблемой опорой, она дала себе зарок, не отпускать, пока Стив сам не решит отстраниться. Тяжесть его горя окутала их, густая и удушливая, и в эти безмолвные часы время словно растянулось. Пальцы Изабель описывали медленные, успокаивающие круги на его спине, движения были почти механическими, будто она самой своей волей пыталась внушить ему хоть подобие покоя. Когда слезы наконец иссякли, Стив почувствовал себя так, словно из него выкачали всю жизнь. Горло саднило после беззвучных криков, глаза опухли и покраснели, сил плакать больше не осталось. Нос был заложен, и после многочасовых рыданий он судорожно ловил ртом воздух между прерывистыми вздохами. В наступившей тишине, когда мысли начали медленно возвращаться, его накрыла волна смущения. То, что осталось от его достоинства, казалось тонким клочком измятой бумаги, брошенным на пол. Он не знал, что гнетет его сильнее, этот эмоциональный срыв или неловкость от того, что он делил постель с Изабель и она обнимала его всё это время. Лицо Стива вспыхнуло, жар дополз до самых ушей, и он зарылся глубже в простыни, желая спрятаться от той уязвимости, которую только что обнажил. Он мельком взглянул на Изабель, впервые по-настоящему заметив её в этой умиротворенной пустоте после бури. Она смотрела в потолок, лицо её было бледным и осунувшимся, а глаза покраснели от слез, которые она сдерживала. Её пальцы рассеянно выводили узоры на тыльной стороне его ладони, и тут он понял, что она делала это всё время. Прикосновение было на удивление целительным, мягкий якорь посреди душевного шторма. Стив не понимал, как не замечал этого раньше. — Я передал ей твои слова, — прошептал Стив, и слова эти сорвались с губ тяжелыми камнями, идущими на дно глубокого озера. Изабель ответила не сразу. Её рука на мгновение замерла, а затем снова продолжила свой медленный бег по его коже. Стиву не нужно было ответа. Едва заметного движения её кисти было достаточно, чтобы понять, она услышала, она всё поняла. — Она сказала, что любила вас с Баки как родных детей, — пробормотал Стив, и голос его снова стал густым от подступивших чувств. — Что вы наполнили её жизнь смыслом. Изабель резко вздрогнула, Стив почувствовал, как у неё перехватило дыхание и вырвался тихий, едва слышный всхлип. Он понял, что его слова попали в самую цель. — Спасибо, — наконец прошептала Изабель надломленным голосом, будто эта простая фраза была пределом её сил. И, возможно, в тот миг им обоим больше ничего и не требовалось. Тишина между ними затянулась, уютная, но тяжелая, напоенная невысказанным бременем скорби и понимания. Снаружи гудел город, даже в этот поздний час безмолвие то и дело прорезал завывающий вой сирен. Сквозь раздвинутые шторы на пол просачивался тусклый свет уличных фонарей, отбрасывая длинные тени. Изабель и Стив замерли, сплетенные воедино не столько физической близостью, сколько общей болью. Ночное небо за окном казалось бесконечно далеким и в то же время, пугающе близким. Спустя мгновение Стив сделал медленный, осознанный вдох, и его грудь тяжело поднялась. — Мама сказала, что гордится мной, — произнес он тихо и как-то неуверенно, будто эти слова всё еще были чужими для его языка. Изабель зашевелилась и перевернулась на бок, лицом к нему. Она не убрала руку из-под его головы и не выпустила его ладонь. Теперь она прижимала их сцепленные пальцы к своему подбородку, пристально и серьезно изучая его лицо. В её взгляде не было осуждения, лишь тихое желание разглядеть что-то в глубине его глаз. — И ты ей не поверил? — Спросила она вкрадчиво, и в её голосе смешались любопытство и тревога. Стив тяжело сглотнул. Чем могла гордиться Сара Роджерс, глядя на своего болезненного сына? Стивом, которому врачи пророчили от силы тридцать лет жизни и который на каждом шагу обманывал эти прогнозы? Стивом, которого колотили едва ли не каждую неделю за то, что он не умел вовремя прикусить язык? Стивом, у которого в двадцать четыре года не было ни работы, ни своего угла, ни женщины, которую он мог бы назвать своей? Он качнул головой, едва заметно, но решительно. — Нет, — пробормотал он. — Не поверил. Лицо Изабель смягчилось, на нем проступило понимание и тихая нежность. — А зря. Она гордилась. И я горжусь. По многим причинам, — её голос зазвучал твердо и непоколебимо. Она говорила искренне, и Стив почувствовал правду в её словах, даже если сам еще не был готов в неё поверить. Они снова погрузились в молчание, и ровный гул засыпающего города заполнил пространство между ними. Взгляд Стива уплыл к окну, где уличные фонари мягко золотили мостовую, а небо казалось неправдоподобно огромным. Это зрелище странным образом дарило почву под ногами, становясь якорем посреди всего, что случилось. Веки налились свинцом, и сон начал подкрадываться к нему, желанное избавление от боли последних дней. Хотя бы на несколько часов он сможет забыть о сокрушительной тяжести мира. — Я почти уверен, что всё должно быть наоборот, — пробормотал он засыпающим голосом, имея в виду то, что именно Изабель обнимала его и дарила утешение. Он неловко указал свободной рукой на них двоих, всё еще сжимая её ладонь. — Но, эм… спасибо. Тихий, утомленный смех Изабель проплыл в пространстве между ними, легкий и теплый. — Это неважно, — отозвалась она тихим от усталости голосом, было ясно, что она борется со сном только ради того, чтобы побыть с ним. Стив перекатился с руки Изабель, сворачиваясь калачиком под одеялом спиной к ней. Она поморщилась, чувствуя, как по руке, которую она высвободила, побежали знакомые колючие иголки. Присев, она размяла затекшие мышцы и начала выпутываться из одеял, намереваясь перебраться на диван. Но не успела она сдвинуться с места, как рука Стива, легшая ей на предплечье, заставила её замереть. — Тебе не обязательно уходить, — проговорил он, и голос его всё еще был вязким от сна. — Если хочешь, можешь остаться здесь. Он старался звучать непринужденно, будто это сущий пустяк, но скрытная просьба читалась предельно ясно: «Не оставляй меня одного». Изабель поняла это без лишних слов. Она кивнула, чувствуя, как сердце наполняется тихой нежностью, и снова устроилась рядом, повернувшись к нему лицом. Она закуталась в одеяло, словно в кокон, спрятав ладони под подбородок, чтобы согреться. Дыхание Стива замедлилось, глаза закрылись в мирном сне. Изабель несколько мгновений наблюдала за ним, и на душе у неё было щемяще и горько. Сейчас его черты разгладились, избавившись от печатей боли и скорби, что искажали их прежде. В этом хрупком покое ей почти верилось, что всё еще может наладиться. — Не говори Баки об этом, — внезапно пробормотал Стив, слова его двоились и путались, став последней мимолетной мыслью перед тем, как тьма беспамятства окончательно поглотила его. — Не скажу, — едва слышно прошептала Изабель в ответ. Почти сразу же послышалось тихое посапывание Стива, безмолвное свидетельство того, что в её присутствии он наконец обрел свое прибежище.