Глава: 27

Аццано, Италия 12 июля 1943 года На полях сражений под Аццано Баки начинает казаться, что его время истекло. Вокруг свистят пули, воздух дрожит от надрывного стрекота пулеметов, а по жухлой траве и обломкам вовсю гуляет пламя. Прижимая к себе винтовку, он несется по полю в группе уцелевших бойцов сто седьмого полка. Справа от него, тяжело дыша, бежит Тимоти Дуган. В тот самый миг, когда Баки пробегает мимо, детонирует мина — на неё наступил боец, бежавший с другой стороны. Баки лишь чудом не задевает взрывной волной. Тот, кто ее активировал, несется дальше, лишь пошатнувшись от удара, но бегущему следом везет меньше. Он падает замертво, истошно выкрикивая о ногах, которых больше нет. Баки не оборачивается. Он мчится со всех ног и ныряет в неглубокую воронку — один из тех лисьих окопов, что вырыли здесь ребята, пытавшиеся удержать рубеж. Поправив каску, он приваливается спиной к земляной насыпи и крепче сжимает винтовку. Следом, довольно неуклюже, в яму влетает Дуган — он прыгнул рыбкой, спасаясь от свинцового ливня. — Там снаружи должно быть еще как минимум пять рот, — сообщает ему Дуган с искаженным от боли лицом, медленно приподнимаясь. — Нам нужна рота «Б», передай им, что нужно прикрытие! — Кричит в ответ Баки, обращаясь в основном к Гейбу Джонсу, который запрыгнул в траншею со своей кожаной сумкой, где лежала рация. — Это будет непросто! — Отзывается Джонс, пытаясь высвободить станцию и не выпуская при этом из рук винтовку. — Баки! Сзади! — Предупреждает Дуган, припадая к земле рядом с ним и поливая огнем из своего автомата Томпсона наступающих немцев. Баки тоже разворачивается, открывая огонь, но тут мощный взрыв сотрясает траншею. Всех троих швыряет на дно, а с головы Дугана слетает его котелок. Баки приходит в себя первым. Сердце колотится в горле, а в ушах стоит невыносимый гул. Он вскидывает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть новую волну противника, лавиной скатывающуюся с холма. — Идут! — Орет он, готовясь к бою. Дуган и Джонс пристраиваются рядом. Баки приникает к прицелу, едва различая в предрассветных сумерках наступающие фигуры. Он стреляет наугад, не надеясь на точное попадание, и быстро выкашивает изрядную часть нападающих. Внезапно следующий солдат, которого он взял на мушку, вспыхивает голубым сиянием и буквально рассыпается в прах на глазах у Баки. Тот отрывается от винтовки, в шоке глядя вдаль, где один за другим в ярких вспышках исчезают другие солдаты. Эти всполохи, похожие на молнии, извергаются из странных орудий новых участников бойни — людей в черном, чьи лица скрыты тяжелыми металлическими шлемами. Когда последние из нападавших пали, стертые с лица земли, бойцы сто седьмого опустили оружие, решив, что прибыло подкрепление с каким-то диковинным новым вооружением. Над полем воцарилась жуткая тишина. Звуки взрывов и стрекот пулеметов затихали вместе с последним исчезнувшим телом. Солдаты сто седьмого принялись ликовать, празднуя победу, но Баки не разделял их восторга, он подозрительно оглядывал окрестности. — Что это, черт возьми, было? — Спросил Дуган, когда они осторожно выбрались из траншеи на примятую траву. Взрывы на горизонте возобновились, но теперь это были мощные всполохи энергии, перекатывающиеся через холм прямо на них. Земля под ногами задрожала, и Баки, снова вскинув винтовку, внимательно посмотрел вверх. — Выглядит... как-то в новинку, — пробормотал Дуган, наблюдая, как из-за гребня холма выползает самый огромный танк, который им когда-либо доводилось видеть. Мощные прожекторы полосовали тьму, заливая местность мертвенным светом. Солдаты замерли, глядя, как дуло разворачивается в их сторону, а сама махина утробно заурчала, словно аккумулируя энергию для залпа. — Ложись! — Рявкнул Баки, ныряя обратно в окоп в тот самый миг, когда ярко-голубой разряд пронесся над их головами и врезался в дальний край траншеи, превращая землю в пыль. Танк подкатывал всё ближе, ведя частый огонь по краям рва, чтобы зажать бойцов в ловушке, но при этом ни разу не выстрелил в упор. Битва была проиграна. У противника было подавляющее превосходство, а подкрепления не приближалось. Перед глазами Баки возник образ Изабель. Он видел, как её губы шепчут те самые шесть слов, но не мог их расслышать. Шесть слов. Всё, что ему было нужно — это шесть слов. В тот день он повторял их за ней, четко выговаривая каждый слог. А теперь не мог вспомнить. Они сбились в кучу в центре траншеи, глядя перед собой расширенными от ужаса глазами и пытаясь осознать происходящее. Танк навис над ними, подобно стальному чудовищу, и его жерло замерло в считаных метрах от их лиц. Баки лихорадочно перебирал мысли, но нужная фраза ускользала. Военнопленный, пронеслось у него в голове. Тоже шесть букв, но совсем не те слова, что были ему нужны. Что же теперь скажут их близким? Несколько человек в черной униформе спрыгнули с массивной стальной конструкции прямо в траншеи. Они набросились на солдат, выкручивая им руки и приставляя дула к головам. Это было обычное огнестрельное оружие, а не те странные устройства, что использовали их подельники, и Баки решил действовать. Когда один из врагов приблизился, он атаковал, открыв огонь и уложив троих или четверых. Остальные бойцы сто седьмого последовали его примеру, пытаясь отбиться, но их быстро подавили. Прижали к земле, упершись стволами в виски и подбородки. Баки замешкался лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы зашедший со спины солдат выстрелил, пуля вошла точно в подколенную впадину. Он почувствовал, как рвется кожа, мышцы и связки, как хлещет кровь, еще до того, как пришла боль. А затем она накрыла его подобно цунами. Баки закричал и рухнул на землю, обхватив колено обеими дрожащими руками. Дыхание перехватило, он судорожно глотал воздух, а в сознании не осталось ничего, кроме этой всепоглощающей муки. Он смутно ощутил, как кто-то схватил его за руку и поволок прочь из траншеи. Сознание начало меркнуть, уступая место боли. Он позволил векам сомкнуться, надеясь, что беспамятство унесет его куда-нибудь очень далеко. Но он всё еще не мог вспомнить те слова.

***

Когда Баки открыл глаза, он первым же делом ощутил невыносимую боль в левой ноге. Её жгло огнем, и казалось, будто в колено раз за разом вонзают раскаленный штык. — Слава Богу, — послышалось сразу несколько голосов, и над ним склонилось чье-то лицо. Тяжелая ладонь легла ему на плечо. — Где мы? — Пробормотал Баки, пытаясь сесть. Рука переместилась с плеча на спину, помогая приподнять его ослабевшее тело. Лица вокруг постепенно обретали четкость. Это были бойцы сто седьмого. — В плену, — ответил Дуган, сидевший рядом и подпиравший Баки плечом. — Тебя хотели забрать, но мы отбились. Сказали, что не отдадим. Баки огляделся. Они находились в круглой камере. Такие же клетки тянулись по обе стороны вдоль коридора. Сверху шел мостик, по которому мерно вышагивали часовые, присматривая за узниками. Пол был сырым и склизким от плесени. В нос ударил резкий запах пота и нечистот, впрочем, в траншеях пахло точно так же. — Что с моей ногой? — С тревогой спросил Баки, приподнимаясь, чтобы осмотреть рану. Выглядела она скверно. Сквозь повязки сочились кровь и гной, а само колено раздулось вдвое. — Нам швырнули какой-то жалкую аптечку, и я попытался подлатать тебя. Пулю-то достать было несложно, — сочувственно произнес Морита. — Но в таких условиях колено не спасти, тебе нужна срочная операция. Даже будь я хирургом, а я им не являюсь, я бы ничего не сделал этим барахлом, — он приподнял медицинскую сумку, крошечный холщовый мешочек с парой бинтов, одним скальпелем и спиртовой салфеткой. Баки кивнул и откинулся назад, прижавшись затылком к решетке. — Спасибо. — Жаль, что не могу сделать больше, серж. — А как же ребята из учебки? Лор, Робинсон, Кроули? Что с ними? Это были единственные трое друзей Баки, оставшиеся в живых после лагеря. Остальные полегли в траншеях в первые же недели на фронте. Билдж получил пулю в лоб, потому что носил каску слишком высоко. Фэйрвью скончался от заражения крови после пустякового ранения, а Эндрюс просто сорвался — выскочил на нейтральную полосу с криком, что с него хватит. Его изрешетили в клочья, так и оставив гнить среди колючей проволоки. — Их больше нет, серж. Прошлой ночью пришли и забрали Робинсона, а Кроули и Лор полегли еще там, под Аззано. Прости, я знаю, вы были друзьями, — негромко произнес Морита. — Да, пожалуй, были, — отозвался Баки. Он отвел взгляд, пытаясь отвлечься и от физической муки, пульсирующей в колене, и от боли в сердце из-за гибели братьев по оружию. Впрочем, в этом не было ничего нового. Он уже видел сотни смертей. Разница лишь в том, что обычно он знал только фамилии. То были имена и личные номера, а не живые люди, не друзья. — И что они заставляют нас здесь делать? Просто маринуют? — Процедил он, наблюдая сквозь решетку потолка, как над ними проплывает силуэт вооруженного конвоира. — Мы создаем оружие и какую-то циклопическую крылатую машину, — ответил Джонс. — Называют её «Валькирией». Все детали, что мы собираем, отправляют на другую базу. — Откуда ты знаешь? — Спросил Баки. — Мы здесь уже три дня. Нас погнали на работу в первую же минуту, как мы сюда попали, — пояснил Джонс. — Ты всё это время был в отключке, серж. Мы уж грешным делом думали, что ты не очнешься, — добавил Морита. — Три дня? — Выдохнул Баки. — Кто-нибудь пробовал бежать? Разведка была? — Были умельцы. Нас сюда везли недолго, так что, если линия фронта не сдвинулась, до своих — не больше пары дней пути. Но из тех, кто рискнул выйти за ворота, не вернулся никто, — торжественно произнес Дуган, снимая котелок в знак почтения. — Они были чертовски глупы, но они были храбрыми. На следующий день Баки не получил освобождения от каторжных работ. Фрицы вытащили его с пола камеры и заставили встать в строй к остальным, направлявшимся в заводской цех. Солдаты сто седьмого обступили его плотным кольцом, закрывая собой, чтобы надзиратели не могли до него добраться. Баки ковылял вместе с ними, колено разрывалось от боли, но он шел, стиснув зубы и тяжело наваливаясь на Дугана всякий раз, когда едва не валился с ног. Пленным было страшно, но больше всего их душила обида. Обида на то, что их заставляли делать. Существуют негласные правила обращения с военнопленными, и рабский труд в обмен на скудный ужин в них точно не входил. Дни напролет Баки работал через силу, превозмогая боль. Таскал детали, затягивал болты и чувствовал, как с каждой минутой его покидают остатки жизни. Он ни на миг не расслаблялся, дышал тяжело и прерывисто, зная, что цена любой ошибки — смерть. Конвоиры выкрикивали приказы на немецком. Как выяснилось, они принадлежали к какому-то научному подразделению под названием Гидра, и Баки был немало удивлен тем, что они, похоже, решили отделиться от своих. Когда немцы лаяли на них, пленные прикидывались, что не понимают ни слова, хотя того немецкого, что они нахватались в окопах, им было уже не забыть вовек. Каждый раз, когда охранники приходили за добровольцами, товарищи задвигали Баки вглубь толпы, скрывая его от чужих глаз. Оружие, которое их заставляли собирать, было пугающим до дрожи. Громоздкие, тяжеловесные пушки со специальными ячейками для тех самых голубых энергетических блоков, что испепеляли людей на месте. Мощные орудия, еще более страшные танки... а когда Баки поставили на сборку двигателя, он даже не мог вообразить себе размеры самолета, который такая махина должна была поднять в воздух. Баки работал, потому что ему нужно было есть, а еда была единственным способом сохранить силы для исцеления. Но с каждым прожитым днем ему казалось, что он не приближается к выздоровлению, а всё глубже увязает в немощи. По ночам, возвращаясь в камеру, Баки по привычке благодарил Бога за то, что армия так и не забрала Стива и уже никогда не заберет. Пока остальные спали, он бодрствовал. Боль не давала сомкнуть глаз, а слух был постоянно напряжен в ожидании шагов охраны. Каждую ночь они уводили одного-двух узников, и те больше никогда не возвращались. Спустя несколько невыносимых, бесконечных дней Баки нес через цех небольшую металлическую деталь. Вдруг в голове всё поплыло, мысли и зрение затуманились. Колено взорвалось такой неистовой болью, что на лбу выступил холодный пот. Он пошатнулся, споткнулся, и ноги окончательно подкосились. Дуган едва успел подхватить его голову, прежде чем та ударилась о бетон. Секунды спустя подоспели охранники, чтобы забрать Баки. Дуган и остальные кинулись наперерез, даже успели вырубить двоих конвоиров, но в итоге немцы вскинули автоматы. У бойцов сто седьмого не осталось выбора. Им пришлось отдать Баки, роняя скупые слезы при мысли о том, что они видят парня в последний раз.

***

Баки снова пришел в себя, на этот раз на холодном металлическом столе. Прямо над ним нависло жерло массивного лазерного орудия, угрожающе нацеленное в голову. Он медленно моргал, мир вокруг слегка вращался, во рту был кляп, а всё тело казалось совершенно онемевшим. Он больше не чувствовал ни разрывающей боли в ноге, ни ноющей ломоты изнуренных мышц. Вообще ничего. Может, он умер. Может, скончался от сепсиса и теперь просто ждет, когда его впустят в рай, в мир иной или куда там еще. Да и так ли это плохо, в конце-то концов? Будет ли ему не всё равно, если он мертв? Уж точно не в том случае, если ему суждена жизнь на пепелищах войны. Из застекленной комнаты справа от Баки вышел невысокий человек в костюме. Баки успел заглянуть в приоткрытую дверь и заметил множество столов, заваленных бумагами, и карту Европы на стене. Человек оглядел Баки, его глаза прятались за стеклами маленьких круглых очков, сидевших на курносом носу. Коротышка был одет в строгий костюм, поверх которого накинул лабораторный халат. — Я мертв? — Спросил Баки, это были единственные слова, которыми он решил удостоить похитителей. — Нет, сержант Барнс. Пока нет, — отозвался человек на английском с сильным акцентом. Он обхватил челюсть Баки маленькими влажными пальцами, пристально изучая его и оценивая телосложение. Баки дернулся, пытаясь вырваться из этой хватки. — Не шевелитесь, — отрезал доктор Зола. Баки промычал что-то сквозь кляп, но слов было не разобрать, он лишь яростно вращал кистями в оковах, буравя ученого гневным взглядом. — Этот подойдет, — наконец произнес Зола, обращаясь к другому мужчине, появившемуся у него за спиной. Тот был в униформе Гидры, но без шлема. Черноволосый, с темными глазами, он с презрительной усмешкой уставился на Баки. — Надеюсь, сыворотка еще не готова, — проворчал незнакомец. — Его нужно проучить за то, что он вытворил, когда мы их только нашли. — За что же? За то, что он первым бросился на наших солдат, когда его отряд взяли в плен? Или за то, что у него хватает сил продолжать работу даже с раздробленным коленом? За умение теряться в толпе? Я думаю, он — именно то, что я ищу. Он может быть кем угодно. Он особенный, — Зола снова посмотрел на Баки. — Вам это нравится, сержант Барнс? Слышать, что вы особенный, что вас выбрали? Баки не ответил, лишь заставил себя снова дышать ровно. Он уже сказал лишнего, спросив о смерти. Он уже нарушил протокол, забыл всё, чему его учили. Имя, звание, личный номер, напомнил он себе. На лице остался неприятный холодок после того, как Зола выпустил его челюсть. — Начинайте инфузию. У меня предчувствие, что на этого субъекта мы потратим время не зря. В сгиб локтя Баки вонзилась игла, соединенная с пакетом, наполненным густой серой жидкостью. Субстанция лениво поползла по трубке к его руке, и Баки почувствовал, как участилось его дыхание. Жидкость прошла сквозь иглу в кровоток, сперва она вздулась под кожей плотным комком, а затем медленно начала расползаться по телу. Ощущение было такое, будто в вены залили жидкий огонь. Мышцы и кости плавились, и Баки готов был поклясться, что превращается в лужу. Боль не притуплялась и не менялась, она ощущалась как яд, выжигающий каждую клетку. Он молил о сне, об обмороке, даже о смерти, настолько чудовищной была эта мука. Он не мог даже кричать. Лишь судорожно ловил ртом воздух, давясь кляпом, пока Зола делал пометки в журнале. Он смутно помнил, как какое-то время спустя его заставили сесть. Прошли дни или всего лишь минуты, он не знал. Ему казалось, что он не терял сознания, но время просто перемешалось в один вязкий ком. Когда он побрел по полу, нога больше не болела, ни единого укола, и он задавался вопросом: исцелилась ли она или он потерял её вовсе. Затем его голову окунули в ведро с водой. Его держали силой, пока он бился в конвульсиях, проверяя, как долго он сможет не дышать. Он продержался дольше, чем считал возможным, минуты безумной борьбы под водой казались вечностью. Наконец хватка ослабла, позволяя ему вынырнуть, кашлять и отплевываться, с хрипом заглатывая воздух. Зубы неистово стучали. Баки казалось, они вот-вот треснут от такого давления. Зола наблюдал за ним, записывая данные и дожидаясь, пока дыхание придет в норму. — Еще раз, — в конце концов буркнул он, и охранник снова потянул Баки вниз. — Нет… — попытался выдохнуть Баки, но его опять погрузили в ледяную воду. Пальцы охранника в перчатке больно впились в скальп. В те часы, когда его не топили, он снова лежал на столе в бесконечном ожидании. Ему не давали ни еды, ни воды, проверяли предел выносливости. Сдавались в самый последний момент, когда он уже готов был отключиться от обезвоживания. Губы покрылись сухой коркой, кожа истончилась, а голос охрип. Ему позволили выпить одну флягу. Помощник скормил ему всю воду, как беспомощному младенцу, а затем унес пустую тару, даже не потрудившись наполнить её снова. Еды не давали вовсе. Желудок Баки сводило судорогой, он урчал от голода несколько дней подряд, по крайней мере, так ему казалось. В конце концов чувство голода притупилось, сменившись ощущением абсолютной пустоты внутри, будто из тела вынули важный орган. Однажды Зола появился с небольшим скальпелем и почкообразным лотком, в котором лежало несколько тампонов. Он засучил рукав вязаного джемпера Баки, обнажив бледную кожу предплечья. Не говоря ни слова, он провел лезвием от запястья до самого локтевого сгиба, неглубокий надрез заставил Баки глухо застонать от боли. Зола с расчетливым любопытством наблюдал, как кровь стекает по кисти Баки и мерно капает на пол. Вскоре кровотечение прекратилось, края раны стянулись, и спустя считаные минуты она затянулась коркой. Еще через десять минут корочка отпала, оставив после себя лишь слабый алый рубец. С каждой минутой он бледнел всё сильнее, пока не превратился в едва заметную белую нить на предплечье. Заинтригованный столь явной способностью к регенерации, Зола решил продолжить эксперимент, нанося Баки всё более длинные и глубокие раны по всему телу, чтобы замерить время исцеления. Баки кричал, брыкался и извивался, пока Зола раз за разом вонзал в него сталь, кромсая кожу и мышцы так, словно перед ним был не человек, а кусок рождественского окорока. Эта пытка оставила на теле Баки мозаику из зигзагообразных серебристых шрамов — вечное напоминание о перенесенном ужасе. И всё это время Зола улыбался. Спустя какое-то время его снова начали поднимать на ноги, хоть и ненадолго. Помощник волоком тащил его к стоящему в углу креслу, металл которого зловеще поблескивал в тусклом свете. У Баки больше не оставалось сил на сопротивление. Он раз за разом оказывался в этом кресле, чувствуя холод металла ободранной спиной и руками, и каждый раз ждал мучительного удара — вольт электричества, пронзающих тело и разум. Всякий раз, когда боль утихала, оставляя после себя лишь раскалывающуюся голову, Зола спрашивал его имя. Баки не понимал, почему это так важно, возможно, кресло было предназначено не только для пыток током, но и для чего-то иного, но знал одно, он не хочет возвращаться туда снова. Даже при взгляде на этот аппарат у него начинало ломить в висках, а на лице еще не сошли багровые следы от ожогов после прошлого раза. Это превратилось в рутину, к которой он привык, но легче от этого не становилось. Сердце Баки пускалось вскачь, когда его усаживали и намертво пристегивали руки к подлокотникам, почти перекрывая кровоток. Когда Зола наклонился, чтобы закрепить ремни на ногах, Баки попытался ударить его, но из-за слабости промахнулся, лишь беспомощно лягнув воздух. — Не сопротивляйтесь, сержант Барнс, — предостерег его Зола, опуская контакты к его вискам. Он поднес к лицу Баки капу, когда тот не пожелал добровольно открыть рот, ученый силой втиснул её ему между зубов. Кресло издало нарастающий гул, и мгновение спустя чудовищный разряд прошил виски Баки, отозвавшись в самых костях черепа, вгрызаясь в мозг и спутывая мысли. Он закричал, широко распахнув глаза и так яростно вцепившись в подлокотники, что металл под его ладонями начал гнуться. Боль была беспощадной, нечеловеческой, Баки и представить не мог, что такое возможно. А затем всё закончилось. Контакты еще секунду сжимали череп, прежде чем разжаться. Баки судорожно ловил ртом воздух, голова раскалывалась, а сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и упадет прямо ему на колени. Зола опустился перед ним на колени, глядя на плод своих трудов с какой-то больной гордостью. — Как тебя зовут, солдат? — Тихо спросил он, сжимая в руке блокнот. Баки нахмурился. Сознание словно отказывалось повиноваться сию же секунду. Он замешкался лишь на мгновение, чувствуя, как имя трепещет на самом кончике языка. Он почти физически ухватил это воспоминание, заставив себя не отпускать его, не дать ему кануть в забвение. — Джеймс Барнс, сержант, 32557038, — процедил он сквозь зубы. Зола довольно улыбнулся, понимая, что его экспериментальная установка наконец дает результаты. Баки по-прежнему не выдавал им ничего, кроме личных данных, но после пятого сеанса в кресле американский сержант начал сомневаться в собственной памяти, даже простейшие сведения ускользали из его разума. Зола кивнул и поднялся, что-то черкая в блокноте. По его знаку помощник отстегнул ремни и потащил обмякшее тело Баки обратно к столу. Его оставили в зале на всю ночь, одного в удушливой темноте. Единственным звуком был яростный грохот грома и шум дождя, хлеставшего по стенам завода. Баки пролежал неподвижно до самого рассвета, так и не сумев заставить себя уснуть. Он закрывал глаза, моля о спасении в беспамятстве, но мозг продолжал лихорадочно работать. Образы наводняли сознание, проецируясь на внутреннюю сторону век, точно кадры личной кинохроники. Он видел лица родных, круживших вокруг него, шептавших слова приветствия и прощания. Уинифред ласково ущипнула его за щеку, улыбаясь прищуренными карими глазами. Затем её лицо превратилось в лицо Изабель, она что-то говорила ему, её губы беззвучно выговаривали шесть важных слов, но он не слышал их. Были слова, которые Изабель велела Баки произнести, если придет конец и у него останется время. Он всё еще не мог их вспомнить. А раз не помнил, не мог и сказать. Но в его сознании всё же оставались три вещи, обладавшие абсолютной властью. Он не мог их забыть, не имел права, что бы доктор ни вытворял с его разумом. Имя, звание и личный номер. Джеймс Барнс, сержант, 32557038. Имя, звание и личный номер. Сержант Барнс, Джеймс, 32557… Рука на плече. Лицо над ним. Имя, звание и личный номер. Его имя. Баки.