Глава 2. Анбу в отчаянии

Она слишком любит помидоры черри. Это была ее тайная слабость, маленькая радость, которую она позволяла себе в редкие выходные — купить целую корзину этих красных, упругих, сладких шариков и съесть их в одиночестве, запивая зеленым чаем и листая какой-нибудь дурацкий журнал. Но, вспоминая все последние разы похода на рынок, эти мысли начинали отдавать горечью. Тех преследующих торговок, которые помимо черри пытались ей сосватать своих сыновей и внуков, рассказывая во всех красках, какие те прекрасные мужчины и обязательно станут шикарными мужьями. Словно она была не главой отделения хирургии, не ученицей самой Цунаде, не женщиной, спасшей сотни жизней, а выставленным на продажу товаром, который нужно срочно пристроить в хорошие руки. — Харуно-сама, а мой внук такой хозяйственный! — щебетала одна старушка в прошлый раз. — И дом у него есть, и лавка своя. Чего ты одна маешься? — А мой сын вообще в разведке служит, — вторила другая. — Такой видный мужчина! Вы только посмотрите на его фотографию... Сакура тогда чуть не застонала вслух. Она вежливо улыбалась, кивала, покупала свои помидоры и сбегала, чувствуя себя загнанным зверем. За эти четыре года она выросла в красивую девушку — точеные скулы, длинные волосы до самой поясницы, которые она теперь собирала в тугой хвост, чтобы не мешали во время операций, стать, выдающая годами тренировок и работы за операционным столом. Она стала главой отделения хирургии и невероятно уставшим человеком. Она смотрела на себя в зеркало и видела там кого-то чужого — красивого, успешного, но до боли одинокого. Раньше у нее были мысли, что война закончится и начнется настоящая жизнь, рядом с Саске, рядом с друзьями. Она так долго ждала этого момента, так долго верила, что все изменится, когда наступит мир. Что они будут встречаться, гулять, смеяться. Что Саске наконец посмотрит на нее и увидит ту, что ждала его все эти годы. Но сладкие мечты разбились о суровую реальность. Саске честно сказал ей, что не видит с ней никакого будущего — спокойно, буднично, словно обсуждал погоду. Он стоял напротив, такой красивый, такой далекий, и говорил эти слова без капли сожаления. А она кивала и чувствовала, как внутри что-то обрывается, падает в пустоту и разбивается на тысячу осколков. И понимала, что больше не готова склеивать эти осколки. Больше не будет ждать, верить и просить. Цунаде навешала работы в госпитале столько, что сил не осталось даже на мысли о личной жизни. Операции, консультации, отчеты, планерки, снова операции — дни сливались в бесконечную череду, где не было места для себя, не говоря о мыслях о любви. Зато вокруг эти самые мысли были, казалось, у всех. Шизуне вздыхала по вечерам, глядя на фотографию какого-то давно забытого увлечения. Помощник медбрат приносил ей чай и краснел, когда их пальцы случайно соприкасались. Старый ирьенин рассказывал о своей жене, оставшейся в другой деревне, и в его глазах плескалась такая тоска, что Сакура отворачивалась, чтобы не видеть. Она иногда баловалась короткими переписками во время ночных смен. Для этого пришлось даже купить себе второй телефон, чтобы остаться анонимной и не попасться на глаза знакомым. Но, общаясь с этими людьми, она все чаще понимала, что дело не в мужчинах вокруг. А в ней самой. Ей просто неинтересно. Никто из них не заставлял сердце биться чаще, никто не вызывал желания узнать больше, никто не будил в ней ту девочку, которая когда-то так отчаянно ждала. Все эти разговоры были пустыми, все эти знакомства — пресными. Она ловила себя на мысли, что сравнивает каждого нового собеседника с кем-то, кого даже не может назвать. С кем-то, кто мелькнул в ее жизни так быстро, что она не успела ничего понять. Или успела? Идея пришла к ней в одно из дежурств. Ночь выдалась тихой, раненых не привозили, и она сидела в ординаторской, листая истории болезней. Когда бойцы Анбу принесли раненую девушку из своего отряда — ту самую, что так кстати оказалась восхищалась Сакурой настолько, что была готова сделать что угодно. И даже сделала. — Сакура-сама, я для вас все что угодно! — лепетала девушка, пока Сакура обрабатывала ее рану. — Вы мой кумир! — Сможешь принести мне форму Анбу? — ее глаза хищно блеснули. — Никаких сложностей, Сакура-сама. Но нужно оставить все в секрете. У меня есть запасная. Оставить все в секрете. Лучше и придумать сложно. Сакура тогда только усмехнулась, принимая сверток. Но потом, оставшись одна, долго рассматривала металлический нагрудник, белую маску, темно-синюю безрукавку. Идея зрела аппетитной, как хорошее вино. Прошлой ночью она сама разрисовала свою белую керамическую маску кота узорами, чтобы она была похожа на остальные и не похожа ни на одну одновременно. Тонкие алые линии вились по щекам, создавая загадочный, почти мистический узор. Она долго рассматривала свое отражение, примеряясь к новому образу, поворачивая голову так и эдак. — Ну здравствуй, Кагами, — сказала она своему отражению. — Будем знакомы. Глаза под маской хитро прищурились. А почему бы и нет? И сейчас, когда у нее наступил долгожданный выходной, она готова попробовать выйти за сладкими помидорами на рынок. Она медитативно зачесала волосы назад и собрала их в высокий хвост, натянула металлический нагрудник, который немного натирал из-за того, что был новый, накинула маску на лицо и для верности натянула походный белый плащ, посильнее натягивая капюшон на голову. В этом облачении она чувствовала себя почти неуязвимой — не физически, а морально. За маской можно спрятаться от всего мира. От торговок с их назойливыми внуками. От знакомых с их жалостливыми взглядами. От себя самой, наконец. В зеркале теперь была не Сакура Харуно. Теперь она — Кагами, загадочная Анбу, которая ходит по деревне в поисках самых сладких черри. Которая не обязана никому улыбаться, не обязана отвечать на вопросы, не обязана быть хорошей. Которая может просто идти и смотреть по сторонам. Перед выходом она подавила чакру настолько, что даже если случайно встретит кого-то из друзей, ее не узнают в этом амплуа. Что знают двое, то знают все. А идей маскировки кроме Анбу в голову пока не приходило. Она проверила подавление трижды — паранойя давала о себе знать. Но лучше параноить, чем потом объяснять Наруто, почему его подруга шастает по улицам в обмундировании Анбу. Она выскочила из дома, чтобы остаться незамеченной соседями. Ноги несли так быстро, что она, поймав волну переживаний, озиралась по сторонам — не видит ли кто, не узнает ли, не остановит ли. Сердце колотилось где-то в горле от этого почти детского чувства запретного приключения. И почувствовала, как налетела на что-то твердое своей грудью. Боль отдала в ребра — нагрудник хоть и защищал, но удар был сильным. Она не активировала чакру — не сейчас, не в этом образе, не тогда, когда нужно оставаться незаметной. Что-то хрустнуло. И только через секунду она поняла, что столкнулась с человеком. А хрустел — фотоаппарат, висящий на его шее.