Часть 2

Наши дни - город Измир У этой горы есть своя легенда. Однажды дьявол, позавидовав девушкам из Варсака, решил их соблазнить. В те времена в Варсаке жили семь девушек ,одна другой краше. Дьявол принял облик красивого юноши и вошёл к ним в доверие. В руках у него был золотой саз с серебряными струнами. Играл он так прекрасно, что невозможно было не влюбиться, услышав его. И после каждой мелодии он дарил девушкам по ожерелью из жемчуга. Эти жемчужины были заколдованы: стоило надеть их на шею - и девушка влюблялась в дьявола. Одна за другой девушки влюблялись и губили себя. Но седьмой ничего не было. Жемчуг, который давал ей дьявол, тускнел у неё на шее и превращался в камешки, а когда она возвращала их обратно, дьявол приходил в бешенство. Так продолжалось много дней. Видя, что девушка остаётся равнодушной, дьявол сам влюбился в неё. Он умолял, просил,но ничего не действовало. Однажды ночью, играя на сазе, он порвал одну струну. Заменить её не смог. На следующую ночь порвалась ещё одна. И её он не смог заменить. На третью ночь он играл на одной струне, так печально и так красиво, что даже волки и птицы слушали и плакали. Но девушка оставалась равнодушной. Увидев это, дьявол впал в отчаяние и ударил по струне так сильно, что она тоже порвалась. В ярости он швырнул саз на землю и разбил его. Когда седьмая девушка засмеялась, дьявол окончательно вышел из себя и убежал в эту гору. С тех пор он живёт там и плачет. По ночам можно услышать его плач. Но, будучи существом странным, он плачет, словно смеётся. И когда он плачет особенно сильно, слышится его смех. Люди всегда задавались вопросом: в чём же секрет той девушки, которая победила дьявола? Оказалось у неё не было сердца. Дели Курт внимательно слушал эту легенду. «А у той девушки, что победила дьявола... у той, у которой не было сердца, есть имя?» Чёрный пастух, подняв взгляд к небу, будто что-то там ища, ответил: «Как же не быть? И в сказке, и в жизни всех девушек без сердца зовут Гокчен.» Я глубоко вздохнула. И просто смотрела на подчёркнутые строки в книге у себя в руках. На эту легенду сказку, на эти слова... как делала уже много лет. Hüseyin Nihal Atsız. Deli Kurt. Любимая книга моего отца... Воспоминания давно потерялись. Я лишь смутно помнила, что он почти никогда не выпускал эту книгу из рук. Она всегда лежала у него на столе. Когда его не было рядом когда он был на работе или когда я скучала по нему я клала эту книгу рядом с собой и засыпала. Казалось, в этой книге был его запах. Каждый раз, когда я к ней прикасалась, я словно держала его руку ту самую, строгую, но тёплую. И моя тоска сразу проходила. Потому что, как бы я ни скучала, я знала: рано или поздно он вернётся домой и крепко меня обнимет. Но, оказывается, так не бывает. Не каждый, кто уходит, возвращается. Иногда человек в последний раз разговаривает с тем, кого любит... видит его в последний раз и даже не знает об этом. Мои мысли оборвались в одно мгновение, когда в лицо мне прилетела тряпка. Эмоциональная фоновая музыка, игравшая где-то на заднем плане моего сознания, с треском оборвалась. «Это что ещё такое?» раздражённо сказала я. Я провела рукой по лицу и сняла то, что в меня прилетело. Это были трусы. Красные трусы. Мы с ними пару секунд просто смотрели друг на друга. Потом я подняла голову и посмотрела на свою тётю Джанан нашу соседку сверху, которая, растягивая слова, кричала: «Ой, упало» Клянусь, я уже была на грани! Мы были обычной семьёй. Даже слишком обычной. Дедушка, бабушка и тётя жили этажом выше, а мы под ними. Но моя бедная тётя была совершенно недовольна этой «семейной многоэтажкой». Её длинные волосы цвета... который мы называли просто «кофе», а она «пепельный кофе», снова были собраны в какой-то странный пучок. В леопардовой майке она стояла на балконе сверху и ухмылялась мне. Тридцать восемь лет, а любви своей жизни она так и не нашла поэтому и не вышла замуж. Мужчина её мечты должен был быть идеальным во всём, как герои романтических книг: и лицом, и характером, и... всем остальным. Судя по всему, её одиночество обещало быть вечным. Я потрясла трусами в воздухе: «Это что такое, тётя?!» раздражённо крикнула я. «Мы даже спокойно постоять на балконе и подумать не можем? Что это вообще?!» «Ой, упали, когда вешала. И что?» сказала она самым безразличным тоном. Потом ещё и ухмыльнулась. «Давай, принеси наверх. И заодно давление мне померяешь. Твоя бабушка. бабушка меня сегодня опять до истерики довела», сказала она и, размахивая руками, ушла с балкона внутрь. «Ну конечно. Я же шесть лет в меде училась только для того, чтобы вам давление мерить!» крикнула я ей вслед. Ну вот, хотела немного погрузиться в литературу и пожалуйста! Хотела на минуту стать сентиментальной и вот тебе! Мой взгляд снова упал на книгу в руках. «Нам покоя нет, папа...» - пробормотала я с грустью. Я снова и снова открывала страницу, где было подчеркнуто моё имя - место, которое отец обвёл красной ручкой множество раз: «И в сказке, и в жизни всех девушек без сердца зовут Гокчен.» Я Гокчен. Та самая Гокчен, названная в честь этой легенды. Я иногда милая, иногда чертовка, порой спокойная, но чаще напряжённая, не умеющая сидеть на месте, невероятно эмоциональная настолько, что может разрыдаться из-за малейшей сцены в фильме или книге; липкая с теми, кого любит, и невыносимая с теми, кого не любит; немного сумасшедшая, никогда не сдерживающая слов из-за чего её уже бы выгнали из тысячной деревни и, скорее всего, выгонят и из тысяча один деревни. Моё единственное достижение в жизни это то, что после множества попыток я всё-таки поступила в медицинский. А второе - что умудрилась закончить его за шесть лет без задержек... -до сих пор сама в шоке- Я до сих пор не понимаю, как у меня это получилось. Первое возможно. Но закончить без продления это вообще за гранью моего понимания. У меня не было высоких целей. Я и не ждала от жизни чего-то особенного. Уверена, когда папа давал мне это имя, он не представлял себе такую дочь. Была ли я идеалисткой? Совсем нет. Я была тем самым человеком, которая закончила шестилетнее обучение, рыдая: «Зачем я вообще выбрала этот факультет?»; которая приходила на экзамены с кучей шпаргалок, но от волнения начинала икать и в панике не могла ни на одну из них посмотреть; которая молилась до утра, лишь бы сдать модули; которая упала в обморок на своей первой операции; которая во время стажировки засыпала где попало; которая переживала за пациентов больше, чем они сами, и даже плакала. Доходило до того, что пациенты утешали меня: «Доктор, не переживайте, я в порядке пожалуйстане успокоиться.» А ещё были выговоры от начальства. Я не была выдающимся врачом. Я выбрала этот факультет, потому что с детства мечтала стать доктором. Но закончила его с мыслью: «Да зачем мне вообще была нужна эта мечта?..» Для ленивого человека вроде меня учиться в медицинском - почти как идти на казнь. Но, слава богу, пусть и со слезами, я справилась. Я победила. Меня распределили. Через два дня я должна была поехать на своё первое место работы по обязательной службе - в Шырнак, Силопи. Я чувствовала странное волнение. Первая работа, другой город, новые люди... Надеюсь, всё пройдёт хорошо, и мне не придётся возвращаться в слезах. Аминь. Ещё раз аминь. Я глубоко вдохнула влажный воздух Измира. Хотелось бы сказать, что я смотрела на море передо мной, как на синее бархатное полотно... но никакого моря не было. Зато на балконе напротив стояла женщина и энергично трясла бельё. В этом районе спокойно задуматься было невозможно. Я выдохнула. Слишком много тревоги только усиливает её, Гокчен. Новая жизнь, новое начало... С трусами и книгой в руках я вышла с балкона и направилась в гостиную. Мой брат Гёкальп развалился на диване, уткнувшись в телефон. Я бросила ему в лицо тётины трусы. «Держи», сказала я устало. «Что это?» пробормотал он, снимая их с лица. Он посмотрел на них своими голубыми глазами такими же, как у меня. Ему было двадцать лет, обычный студент. Он либо учился, либо играл в компьютер, либо просто бездельничал. Обычный младший брат. Но с каждым годом он всё больше становился похож на нашего отца. Та же крупная фигура, та же осанка, те же чёрные волосы, густые брови... иногда даже тепло его рук напоминало отца. Он никогда не видел отца вживую только на фотографиях. Поэтому сам этого сходства не замечал. Но мы с мамой замечали всё сильнее с каждым днём. Он был намного спокойнее меня. Ни в детстве, ни в подростковом возрасте он не был бунтарём. Всё, что говорила мама, он спокойно принимал и старался её не расстраивать. Он даже хотел стать военным, как отец. Но как только мама услышала об этом, она очень тяжело это восприняла, и он отказался от этой идеи. К счастью, он был спокойным. Одной меня маме было вполне достаточно.Моё детство было полно шалостей, а подростковый возраст - сплошного бунта. Прогулы в школе, участие в митингах, протестах и всё такое... Тогда у нас, конечно, кровь кипела. Когда я поступила в медицинский, у меня не осталось ни времени на «показуху», ни сил ни зубов во рту, ни волос на голове. Поэтому я постепенно оставила эти бунтарские замашки. Наверное, Аллах сжалился над моей мамой, потому что Гёкальп был полной моей противоположностью. Но самое большое его противоположное качество это, безусловно, ум. Он был умнее меня. Настолько умнее, что я могла бы утверждать: все гены интеллекта мама с папой потратили именно на него. Тот факт, что он учится на компьютерной инженерии в ODTÜ, думаю, говорит сам за себя. Но для меня он всё равно был идиотом. В конце концов, любой младший брат для старшей сестры идиот. Даже если он Aziz Sancar. Без вариантов. «Это трусы тёти», сказала я равнодушно. На его лице мгновенно появилось выражение отвращения. Он заорал, словно прикоснулся к чему-то радиоактивному, и с дрожащими руками швырнул трусы на пол. «Зачем ты это со мной сделала, сестра?» спросил он почти плачущим голосом. Я рассмеялась. Даже получила удовольствие. «Отнеси наверх и отдай тёте. Она ждёт», сказала я и с важным видом вышла из комнаты. То, что он умный, не отменяло того факта, что он был у меня на побегушках. Пока Гёкальп орал:«Мои руки! Моё прекрасное лицо!», я, не меняя выражения лица, направилась в свою комнату. Но как только я открыла дверь, даже я вздрогнула от увиденного. И так я не была самой аккуратной, а с этим сбором чемоданов окончательно устроила хаос. Я скривилась от собственного беспорядка, но, конечно же, ничего убирать не стала. Пнула чемоданы, раскидала одежду в стороны и пробралась к кровати. Нужно было собраться и выйти. Перед отъездом в Шырнак у меня было одно очень важное дело. Расстаться с парнем. Корай... Мы были вместе примерно год. Учились в одном университете. Он был старше меня на два курса. Красивый парень: высокий, тёмно-карие глаза, широкие плечи и какая-то своя харизма... Очень ухоженный. Настолько, что его руки были красивее моих. У меня, можно сказать, уже почти росла «борода», а у него ни волоска. Я ленилась даже брови поправить, а он каждый день пинцетом выравнивал усы. Он был одним из популярных парней на кампусе. Из тех самых «цветочных мальчиков», как в Boys Over Flowers. В университете он долго за мной бегал. Когда такой парень добивается тебя, это невольно льстит. Я поддалась и стала его девушкой... но это была не Корея, как говорится. В итоге всё закончилось совсем не сказкой. Он оказался ужасно пустым человеком. Понять это уже после того, как мы начали встречаться - лишь одна из множества подстав судьбы. Если у человека нет ума, хоть он будет как David Beckham - это ничего не значит. Я поняла это на собственном горьком опыте. Мы даже нормально поговорить не могли. Пустота. Если ударить его по голове, как по арбузу, звук был бы «тук-тук» потомуштау него нету мозги главапустая. За целый год он не знал ни моё любимое блюдо, ни любимый цвет. Всё, что его интересовало это игры. Игры, игры и ещё раз игры... Лучше бы у него вместо девушки была игровая приставка. Сначала я не придавала этому значения - мол, в начале отношений такое бывает... Но со временем это начало меня сильно раздражать. Если мы ничего не делим друг с другом, не поддерживаем друг друга, не значим друг для друга, если даже не знаем о себе того, чего не знают другие какой вообще смысл в отношениях? Чем такие отношения отличаются от обычной дружбы? Когда рядом с ним ко мне кто-то подкатывал, он говорил: «Ты туда не смотри, малышка.» Да он вообще... Если бы меня у него прямо из-под носа увели, он бы ещё сказал: «Только завтра верните, ладно?» Я упрямо пыталась убедить себя, что люблю его, но такие вещи не делаются через силу. У меня не получалось. Ацыз был прав. У меня было сердце. Но в то же время - его как будто не было. Внутри меня уже много лет было чувство, которое я не могла объяснить. Если попытаться выразить его словами, самым близким словом было бы - пустота. Огромная пустота прямо в центре моего сердца, которая с каждым днём становилась всё больше. Её нельзя было описать, нельзя было объяснить - я просто знала, что она есть. И я никак не могла её заполнить. Никто не мог. С тех пор как умер отец, она так и оставалась там - как чёрная дыра. Корай тоже не смог её заполнить. В последнее время мне не хотелось идти к нему. Не хотелось, чтобы он меня целовал, держал за руку, обнимал. Прости, Господи, иногда во время разговора хотелось просто дать ему по лицу. Я уже давно хотела расстаться, но не могла найти способ сказать это, не ранив его. Я вела себя холодно, часто отказывалась от встреч, говорила, что занята, а сама оставалась дома и спала. Даже смотреть «Cennet Mahallesi» было интереснее, чем отвечать на его сообщения. Мы были парой. И одновременно - нет. Я была влюблена? Нет. Тогда зачем мы вообще встречались? Я не знала. Это была ужасно глупая ситуация. Мы толком даже не разговаривали, но и не расставались. Он тоже не был доволен этим, но упрямо не говорил о расставании. Он не умирал от любви ко мне. А ведь если бы сам предложил расстаться , я бы его в лоб поцеловала. Мне это уже надоело. Лучше всего - как всегда - быть прямой. Я просто пойду и скажу ему в лицо: «Давай расстанемся.» Дальше продолжать этот абсурдный круг было невозможно. Несмотря на сентябрь, в Измире стояла жуткая жара. Я достала из шкафа джинсовые шорты и надела свободную белую футболку. Свои длинные чёрные волосы, спадающие ниже плеч, собрала в небрежный пучок на затылке. Я не любила собирать волосы, не любила заколки... но сейчас было слишком жарко. Подошла к туалетному столику. В такую жару не хотелось наносить макияж. Да и вдруг придётся «поплакать» во время расставания, не хотелось, чтобы всё потекло. Достаточно было туши для ресниц и красной помады. Когда я закончила, бросила короткий взгляд на себя в зеркало. Среднего роста, нормального телосложения, голубые глаза, чёрные волосы, светлая кожа. Я усмехнулась. «Ну и красотка же ты», сказала я своему отражению и довольно улыбнулась. «Машаллах тебе.» Я, почти не глядя, распыляла духи по сторонам. «Слишком ты хороша для Корая. Слишком!» Я сама себя одобряла. Я любила наряжаться но в меру. Это помогало мне чувствовать себя лучше.Но из-за того, что лень полностью захватила мою душу, мне чаще всего было просто лень наряжаться. Я надевала первое, что попадалось под руку, и выходила. У меня не было никакой меры: иногда я ходила, как принцесса из королевской семьи, а иногда как дворничиха, вышедшая выносить мусор. Сегодня у меня было что-то среднее. Я уже собиралась закинуть сумку на плечо и, пиная разбросанную по комнате одежду, направиться к двери, как вдруг в отражении зеркала заметила синяк на левой ноге. Прямо под коленом. Я устало вздохнула. Мир, настоящий ад для людей с чувствительной кожей. От малейшего удара у меня сразу всё покрывалось синяками. Кто знает, где я вообще ударилась? Вздыхая, я подошла к косметичке. Хотела замазать это тональным кремом. Я уже готовилась с тяжёлым вздохом красить себе ногу, как вдруг дверь в комнату открылась. Я обернулась. Это была мама. Она смотрела на меня с лёгкой, печальной улыбкой. Мы были очень похожи: те же голубые глаза, те же чёрные волосы, те же округлые черты лица даже родинки на теле были почти в одних и тех же местах. Единственная разница это усталость, накопленная годами, и следы тяжёлой жизни: поседевшие волосы и тени под глазами от того, что она одна вырастила двоих детей. Она совсем не хотела, чтобы я ехала в Шырнак. И, по-своему, была права. Все эти годы она изо всех сил старалась, чтобы мы не чувствовали отсутствия отца. Упрямо отказывалась от помощи своей семьи и семьи отца и зарабатывала шитьём. Нас вырастила на пенсию за шахидом мужа. Нам никогда ничего не не хватало. Иногда она вязала игрушки, свитера, вышивала и продавала их. Одна тянула дом, вырастила нас, дала образование. Когда мы болели, она одна, под дождём, часами несла нас на спине в больницу. Когда мы дрались в школе извинялась за нас перед всеми. Когда я разбила чьё-то окно она днями и ночами вышивала, чтобы заработать на оплату. И при всём этом она ни разу не пожаловалась, не рассердилась, не упрекнула и не попросила помощи. Дело было не в том, что у нас совсем не было денег. Доход был. Но она во всём себе отказывала и посвящала всё нам. Сама могла носить одно пальто четыре зимы подряд, но нам каждый год покупала новые куртки и ботинки. Двадцать лет... И, когда отец погиб, она была беременна Гёкальпом. Остаться вдовой в тридцать лет с одним ребёнком на руках и другим под сердцем было нелегко. «Дочка», сказала она самым мягким голосом. «Куда ты?» «Перед отъездом нужно уладить кое-какие дела, мам», ответила я с улыбкой. Я вытянула ногу на кровать и начала быстро замазывать синяк тональным кремом. Она закрыла за собой дверь и медленно подошла ко мне. Я прекрасно знала этот её взгляд. Сейчас она начнёт: «Доченька...» «Доченька...» сказала она с тяжёлым вздохом. Опыт не подводит. Я невольно улыбнулась про себя. «Да, мама?» Сейчас она скажет: «Откажись от этой поездки в Шырнак. Готовься к TUS...» «Давай, откажись от этого Шырнака. Готовься к TUS, а, доченька?» Я глубоко вздохнула. Закрыла тонального крема и бросила его на кровать. «Мама, мы же уже говорили об этом.» «Не говорили», на этот раз сказала она жёстко. «Ты мне даже рта открыть не дала. Ладно бы ещё центр Шырнака, а это ещё и Силопи! Ты меня в могилу хочешь загнать? Зачем вообще ты туда подала? Других городов не было? Ты что, хочешь меня убить, Гокчен?» «Ну мама, не говори так», сказала я, бросив на неё укоризненный взгляд. «Буду!» ещё жёстче ответила она. «Ты всегда делаешь по-своему! Кто я тебе? Я тебе не мать, что ли?» «Мать, конечно.» «Тогда хоть раз послушай меня!» Я снова глубоко вздохнула. Мой богатый опыт подсказывал: сейчас нужно переходить в режим «успокоения». Иначе с Лейлой Султаная не справиться. Пока она сверлила меня взглядом, я взяла её за руки и усадила на кровать. Сама опустилась перед ней на колени. «Мамочка», сказала я самым нежным голосом. Ожидаемая реплика не заставила себя ждать: «Не называй меня мамой!» Я продолжила в том же духе: «Ладно, тогда будь пока моей дядя», сказала я ласково. Конечно, не подействовало. Она всё так же прожигала меня взглядом. «Ну не делай так...» сказала я, поглаживая её руки и глядя на неё жалобными глазами. «Я же говорила с кучей друзей. Если хочешь, ты тоже можешь спросить. Я понимаю тебя, но там уже не так, как раньше террористов больше нет. Говорят, всё спокойно. Все довольны.» «Вот именно "вдруг" всё и случается», сказала она дрожащим голосом. Я беспомощно посмотрела на неё. «Мама...» только и смогла сказать. «Я так много училась. Так старалась. Ты же видела. Неужели мне теперь от всего отказаться?» Я же столько пережила, мама... «Я не говорю отказываться», сказала она уже мягче, но всё ещё упрямо. «Но это место...» «Там ничего нет, мама, правда нет. Клянусь. Со мной едут ещё три друзья. У меня там есть знакомые. Я не одна. И я обещаю не буду лезть ни во что, что меня не касается.» Она не изменила своего недовольного выражения. «Не ври. Я что, не знаю кого родила? Ты обязательно во что-нибудь вляпаешься.» «Да нет же!» сказала я преувеличенно. «Клянусь, буду ходить только с работы домой и обратно, Лейла Султан. Поверь мне.» Я продолжала прижиматься щекой к её рукам и смотреть на неё жалобно. «Если хоть раз сверну не туда сама меня накажешь. Голова моя на кону.» Её взгляд немного смягчился. В глазах появилось сомнение. Она никогда не могла долго на меня сердиться. Так было и сейчас. Она посмотрела на меня внимательнее, уже мягче. Ну хоть что-то. Очередная «атака Лейлы Султан» была успешно отражена. «Значит, ты всё равно поедешь, да?» тихо пробормотала она. Я закивала, как игрушечная собачка на панели машины. Её плечи опустились от усталости. Она словно говорила «Я тебя родила, а справиться с тобой не могу. Господи, за что мне это?». Конечно, она была матерью вслух такого не скажет. «Оф, Гокчен оф...» только и вздохнула она вместо этого. Я чмокнула её в щёку и встала. «Детям "Оф" не говорят, Лейла Султан.» «Если дети такие, как ты, им вообще-то положено ремня... просто я уже опоздала», ответила она. Я рассмеялась. Забавная женщина. Я уже собиралась снова закинуть сумку через плечо, как мама вдруг тихо, с какой-то особой интонацией сказала: «Гокчен...» Я обернулась. Этот взгляд я тоже знала. Сейчас будет что-то неожиданное. «Помнишь друга твоего отца...» начала она. Я посмотрела на неё пустым взглядом. «Какого друга?» «Дядю Юсуфа», сказала она с каким-то странным воодушевлением. При одном его имени она даже выпрямилась. «Когда мы жили в служебных квартирах, наши дома были напротив. Была ещё тётя Неслишах. Помнишь их?» В её голосе звучало редкое для неё волнение. Она с надеждой смотрела мне в глаза. В ответ в моей памяти всплыли два силуэта: высокий мужчина с янтарными глазами и женщина с тёмной кожей и тёплой улыбкой. Дядя Юсуф и тётя Неслишах. Сказать, что я хорошо их помнила, было бы преувеличением. Воспоминания были размыты, прошлое словно покрыто пылью. А у меня, между прочим, аллергия на пыль. Я не любила копаться в старом. Тётя Неслишах это моё детство. Она громко смеялась. Я помнила этп. И её еду... забыть её было невозможно. Каким-то чудом она оставила такой вкус в моей памяти, что даже сейчас, услышав её имя, я в первую очередь вспоминала именно её блюда. А дядя Юсуф... это означало моего отца. Два друга, погибшие в одно и то же время, в одном месте... Два отца... Первое, что всплыло у меня в памяти о нём это красное кольцо с полумесяцем и звездой. В детстве я обожала сидеть у него на коленях и играть с этим кольцом. У нас дома была всего одна фотография отца. Она висела в гостиной, на самом видном месте он в форме, серьёзный. Уже двадцать лет смотрел на нас оттуда. Мама говорила, что это единственная фотография. Потому что он не любил фотографироваться. Она лгала. Это была не единственная фотография. У неё под кроватью был альбом, который, как она думала, скрывает от всех. Он был полон снимков отца. Она не знала, но я его нашла. И она не знала, что я много раз видела, как по ночам она достаёт этот альбом, кладёт его на пустую сторону кровати и, дрожащими пальцами касаясь фотографий, тихо плачет. Уходящий уходит... но тем, кто остаётся, жить гораздо тяжелее. Смерть, это не только про одного человека. Разве не уходит в могилу часть души того, кто сам кладёт любимого человека в холодную землю? Я тоже не раз, тайком от неё, смотрела этот альбом. Там была фотография, где дядя Юсуф и мой отец стояли рядом, в форме, обнявшись за плечи и улыбаясь. Грустный снимок. Когда мы переезжали в Измир, большинство альбомов потерялось в дороге. Наверное, поэтому мама так бережно прятала тот единственный, что у неё остался. Боялась потерять и его. Я понимала её. Это было последнее, что осталось ей от мужа. Единственный способ хоть как-то к нему прикоснуться. «Конечно помню», сказала я, слегка улыбнувшись. Мама оживилась от радости. «Я недавно разговаривала с тётей Неслишах...» Я правда удивилась. «Серьёзно? И где ты нашла её номер?» спросила я. Я даже не стала вспоминать, как именно мы когда-то потеряли их контакты. Эти воспоминания были обречены оставаться в самом дальнем углу памяти. «Ну, как-то нашла», быстро ответила она. Ответ был так себе. Но я не стала расспрашивать. Я не любила говорить о прошлом. Каждый раз оно только добавляло ещё одну каплю грусти в ту пустоту, что была у меня внутри. Мне не нравилось это чувство. К тому же, я многое и не помнила. Кроме одного. Того самого дня, когда в наш дом пришла весть о гибели моего отца и дяди Юсуфа... Этот день был так тщательно, по ниточке, вплетён в мою память, что даже сейчас я могла пересказать каждую деталь. Да и какой ребёнок забудет, как в день своего рождения узнаёт о смерти отца? В тот день я отпраздновала свой последний день рождения. Просто тогда я этого ещё не знала. Я помнила звонок в дверь. Помнила, как побежала открывать с криком: «Папа!» До этого момента всё было светло. А дальше - тьма. Когда я открыла дверь, передо мной был не отец. Там стоял большой мужчина, смотревший на меня с печалью. В военной форме... весь в значки... Я помнила тётю Неслишах, которая, вырывая себе волосы, рыдала. Помнила маму, которая, держась за живот, потеряла сознание. Помнила взгляды соседей и военных - полные сочувствия... Но больше всего я помнила маленькую руку... испуганную руку, которая притянула меня к себе и закрыла мне глаза, чтобы я не видела этого. Кепчюк... Муратхан... Он был худым, щуплым мальчишкой. Я помнила, как мы всё время дрались. И его огромные уши... Как он называл меня «Памук», как мы таскали друг друга за волосы, валялись на полу, плакали, смеялись, мирились... Я помнила и его сестёр Аслыхан и Гюльхан. Блеклые, но всё ещё живые воспоминания мелькали перед глазами. Их было так много. Мы провели вместе годы. Это были не те люди, которых можно забыть. Просто всё стало размытым. Ничего, к чему можно было бы прикоснуться. Только один подарок, который я до сих пор хранила, хотя сама не понимала почему. Подарок от Муратхана. Мой последний подарок на день рождения. Синяя заколка в форме бабочки. Теперь я лучше понимала, насколько символичным был этот подарок. Потому что тот мой счастливый день оказался коротким... как жизнь бабочки. И ещё... Много лет назад я нашла в том самом альбоме, который мама от нас прятала, одну фотографию. Мы с Муратханом заснули на диване перед телевизором. Моя голова лежала у него на плече, его на моей голове. Мы спали с перекошенными лицами. А его сестра Гюльхан стояла сбоку и делала мне «ушки» за головой. Скорее всего, фотографию сделала Аслыхан. В моей памяти смутно осталось, как она ходила с фотоаппаратом. Она обожала всё фотографировать. Мы смеялись, играли, веселились... Такими они и остались в моей памяти - светлыми воспоминаниями. Когда пришло время похорон, они уехали в свою родную Адану, а мы в наш - Измир. У нас даже не было возможности попрощаться. Мы даже не вернулись в Хаккяри, чтобы собрать вещи. Дедушка привёз всё сам. В последний раз я видела их в тот самый день рождения. После этого все разошлись в разные стороны. Наверное, обе женщины были заняты только одним вырастить своих детей. Их боль была одинаковой. Да и как одна могла утешить другую?.. На похоронах я просто стояла и смотрела на людей, которые, обнимая меня, плакали... На взрослых солдат, которые гладили меня по голове и говорили: «Теперь ты нам доверена...» На маму, которая рыдала, потеряв себя... Я даже не смогла заплакать на похоронах собственного отца. Но внутри я была разбита на куски. Я была уверена, что Муратхан и его сёстры переживали то же самое. Каждый ребёнок погибшего солдата это переживает. На протяжении всех похорон все кричали: «Шехиды не умирают!» Если шехиды не умирают... тогда где был мой отец? До сих пор во мне жила та горечь момента, когда я поцеловала гроб, завернутый в турецкий флаг. Помню, я тогда думала: зачем я это делаю? И одна и та же мысль крутилась в голове: Шехиды не умирают. Папа вернётся. Шехиды не умирают. Папа вернётся... Я всё время спрашивала: - «Мама, когда папа придёт?» - «Бабушка, где папа?» - «Дедушка, папа звонил?» Мне показали гроб, накрытый красным флагом, и сказали: «Смотри, это твой папа. Он стал шехидом. Это твой папа.» Но я всё равно не понимала. Где именно в этой деревянной коробке был мой папа?.. Я резко вынырнула из этих мыслей. Стирать такие воспоминания было непросто... Да и незачем было их снова тревожить. «Как они?» спросила я без особых эмоций. Мама улыбнулась. «Слава Богу, хорошо. Они всё ещё живут в Адане.» Она оживлённо вскочила. «Помнишь, у них был сын Муратхан? Ты его всегда "Кепчюк" называла. Всё время с ним играла. Вы постоянно дрались. Помнишь его?» Интересно, к чему она ведёт? Я продолжала смотреть на неё без выражения. «Конечно помню, мама.» Она подошла ближе, будто собиралась рассказать секрет: «Он стал военным», сказала она тихо.«В спецназе служит.» Вот это да... Кепчюк, значит... Хотя, если подумать, я сама стала врачом! Чему тут удивляться? Скорее уж чудо - это я. Он ведь с детства говорил, что будет военным, как его отец. Значит, он оказался там, где и мечтал. Эта новость почему-то невольно меня обрадовала, и на лице появилась улыбка. «То есть он стал Bordo Bere?» спросила я с лёгкой усмешкой. «Тсс, замолчи!» сразу одёрнула меня мама. «Тихо говори. Неслишах сказала, что такое не принято всем подряд рассказывать.» Ну да, конечно... У кого-то сын стал «Bordo Bere» и всё, теперь тайна вселенского масштаба... «Мама, ну кто тут вообще есть, чт...» начала я, удивляясь этой драме, как вдруг в комнату ворвался Гёкальп. «Bordo Bereli?!» закричал он с восторгом. И начал вытворять какие-то нелепые движения, напевая во весь голос:«Да здравствует наш народ, сорок нас как целый Китай...» Мама тут же вскочила и отвесила ему хорошую затрещину по спине. «Замолчи! Замолчи!» Вот вам и студент престижного университета... Я же говорила он глупи. «Кто этот герой? Скажите мне! Кто он? Кто?!» не унимался Гёкальп, не обращая внимания на удары. Похоже, мечта стать военным так и осталась его незаживающей раной. Стоило только услышать что-то про армию и он сразу вспыхивал. «Сынок, ну замолчи уже...» снова сказала мама, уже почти бессильно. «Раз ты хочешь, чтобы мы молчали, тогда я вообще не понимаю, зачем ты нам это рассказала, мама», проворчала я. Мама снова оживилась: «Муратхан, оказывается, тоже служит в Силопи», сказала она. «Давай позвоним ему. Пусть присмотрит за тобой там, а, доченька? Ты же дороги не знаешь. Он поможет, и у меня душа будет спокойна, ладно?» «Кто такой этот Муратхан?» спросил Гёкальп. Но на него никто не обратил внимания. «Конечно, нет, мама!» ответила я, бросив на неё недовольный взгляд. «У человека своя работа, свои дела. Я что, ребёнок, чтобы он за мной бегал? Сколько нам уже лет?» «Ну помог бы, и что тут такого?» сказала она мягко. «Мне было бы спокойнее.» «Не надо тебе ни о чём беспокоиться», раздражённо сказала я. «Я сама со всем справлюсь. Мне никто не нужен. Я уже сняла квартиру. У меня есть жильё, всё понятно. И вообще, чтобы жить одной в городе, обязательно нужен мужчина рядом, да? Что значит "присмотрит"? Я сама за собой присмотреть не могу? У тебя рядом кто-то был? Разве ты не справлялась? Все, кто туда едет, с сопровождающим едут, что ли?» «Докторша рассердилась», пробормотал Гёкальп. «Всем в укрытие.» Мама, увидев, что я действительно разозлилась, тихо сказала: «Дочка, я не это имела в виду...» «Никаких "но", мама», резко ответила я. «Ты никому не звонишь. И друзьям отца тоже не звони, не надо их ко мне отправлять. Мне это вообще не нужно.» Я быстро направилась к выходу из комнаты. «Ты куда?» крикнула мама мне вслед. «Пойду объявлю по мэрии Измира, что Муратхан Bordo Bere!» - крикнула я в ответ. Пока мама снова кричала: «Гокчен, замолчи!», а Гёкальп донимал её вопросами: «Кто этот Муратхан?», я быстро надела белые кроссовки и вышла из дома. Как будто какая-то организация годами сидела в засаде и только и ждала, когда я поеду в Силопи! Сколько шума из ничего... С тех пор как меня распределили, каждый считал нужным что-то сказать: бабушка, дед, тётя, мама, соседи... «Не сможешь», «не справишься», «куда ты лезешь»... Да дайте мне хотя бы попробовать! Сначала поеду, посмотрю, а потом уже решу могу или нет! Ещё немного и я начну кричать «спасите»... И вообще, что я должна сказать этому Муратхану? «Привнт! Я пришла»? Серьёзно? Да я же со стыда сгорю. Мы уже взрослые. Не нужно это всё. Он военный - у него, наверное, куча обязанностей. У него что, других дел нет, кроме как возиться со мной? Ну конечно! Я сморщилась. Смутно вспомнила, как в детстве рыгнула ему в лицо. Лучше каждому заниматься своей жизнью. С такими позорными детскими воспоминаниями я вообще не смогу смотреть ему в глаза. «Гокчен, куда ты, дочка?» окликнул меня дядя Харун. Я повернулась. У него был маленький магазинчик рядом с нашим домом.Милый старик лет шестидесяти. Сколько себя помню он всегда был там.Сейчас из-за сетевых магазинов дела у него шли хуже, но он упрямо не закрывался. Такая тихая форма сопротивления. «Есть дела, нужно их уладить перед отъездом, дядя Харун.» «Возвращайся пораньше вечером», сказал он с улыбкой. «Перед отъездом сыграем в оkey.» «Конечно», ответила я, улыбаясь. «Собирай команду, через пару часов буду.» Под «командой» я имела в виду деда, дядю Харуна и мясника Хаджи. Их компания в оkey была круче любого моего ровесника. «Гокчен!» позвали меня с другой стороны. Я подняла голову это был мой дедишка с балкона. Он показал жест, будто курит. На его языке это значило: «Купи сигареты.» Ему пришлось бросить курить из-за здоровья, но он никак не мог смириться. И, конечно, просить об этом врача. Ха это нормально?... «Дед, ну зайди уже домой», сказала я, махнув рукой. Я направилась к машине мамы. На расставание нельзя было ехать на маршрутке слишком серьёзное дело. Да и потом мне нужно было заехать ещё в одно место. «Хоть одну принеси, Гокчен!» крикнул дед вслед. Я, дед и Сердар Ортач... мы точно никогда не исправимся. Я даже не обернулась, когда услышала крики тёти: «Папа, опять?!» Наверняка тащила его внутрь. Я уже почти дошла до машины, как вдруг: «Гокчен! Куда ты?» закричала Месуде-абла. Ну конечно. Из нашего района невозможно уйти незамеченной. Она жила в соседнем доме. Сидела на балконе днём и ночью и допрашивала всех прохожих. «Есть дела, абла», ответила я, доставая ключи. «Ты завтра в Шырнак едешь?» «Да.» «Так ты каким доктором стала?» бросила она всех любимый вопрос. Я устала. «Я доктор всего, абла.» Она удивилась: «Как это? Всё лечишь?» «Ага, всё.» «Ой, у меня рука уже несколько дней болит...» сказала она и тут же вытянула руку с балкона. «Раз всё лечишь, посмотри.» Конечно... Я же не врач, а рентгенни-аппарат. «Ладно»,сказала я без эмоций.«Вытяни руку вперёд.» Она вытянула руку вперёд. «Теперь согни к себе.» Сделала. «В сторону.» Сделала. «Отлично. Болит?» «Нет.» «Теперь вторую руку вперёд...» Она послушно всё повторила. «Теперь поверни ладони к себе и поднеси к лицу, как будто молишься.» Сделала. «Болит?» «Нет.» «Поздравляю, абла. У тебя всё отлично. А теперь можешь на этом позы помолиться за своё здоровье», сказала я с улыбкой. Она сразу поняла. «Ах ты мелкая, издеваешься надо мной?» закричала она. Я рассмеялась, послала воздушный поцелуй и села в машину. Пусть хоть два часа возмущается. Теперь можно было ехать. Корай, как и я, был терапевтом. Утром он написал, что вышел с дежурства. Скорее всего, сейчас спал дома. С чего начать разговор? «Проблема не в тебе, а во мне»? Нет. Проблема точно была в нём. «Ты заслуживаешь лучшего»? Тоже нет.Это я заслуживаю лучшего. «Давай расстанемся»? Слишком резко?.. Я вздохнула. Ненавидела эту свою черту. В неподходящие моменты я была максимально прямолинейной, а когда нужно - терялась. Я включила радио. Зазвучал голос Sezen Aksu. Я прибавила звук. "İzmir'in kızları, Bir elinde de cımbızları Dişidir, anadır, efedir Gidinin tatlı huysuzları..." «Ну говори, Сезен абла, говори...» - сказала я весело. Наверное, нет человека, который ехал бы расставаться с таким настроением. Я подпевала во весь голос. Через сорок пять минут пробок Измира и ругани в адрес Корая я наконец приехала. «Я себе задницу прожарила!» пробормотала я, выходя из машины. Ну уж извините, сегодня я не буду вежливой. Его машина была на месте. Значит, он дома. Я решительно кивнула. Сегодня всё закончится. Я вошла в подъезд и направилась к его квартире. Точнее, пыталась идти, потому что мои шаги шли назад. Нужно было закончить это быстро, иначе я бы из-за напряжения стошнило. Подойдя к двери его квартиры на втором этаже, я решительно постучала. Дверь не открылась. Постучала снова. И снова безрезультатно. Доставала телефон из сумки, чтобы позвонить, как дверь вдруг открылась. Передо мной стоял сосед по квартире Корая, Уфук. Он был не так красив, как Корай, но симпатичный. Его тёмные густые кудрявые волосы вызывали желание засунуть руку в них и сказать: «Что ты там прячешь?» Он продлил обучение на два года. Если так пойдет дальше, ещё на два года продлит. Если бы я хотела назвать кого-то ленивее себя, это был бы Уфук. Вот почему я любила этого мальчика. Когда он меня увидел, не улыбнулся. Просто уставился. «Гокчен...» сказал он с той же глупостью, «Зачем ты пришла?» Я посмотрела на него неодобрительно, оттолкнула и зашла внутрь: «как зачем? Я пришла к Кораю». Бросила быстрый взгляд в холл. «Где он? Спит?» «Нет, он...» пробормотал он что-то себе под нос. Я не обратила внимания, сняла обувь и двинулась по холлу. «Гокчен, постой...» сказал Уфук мне вслед, но было уже поздно. Когда я заметила сцену через дверь в гостиную, поняла, зачем ждать. На пару секунд замерла. Потом медленно отступила на два шага назад и полностью разглядела происходящее. Корай сидел в диване в гостиной, развалившись. Рядом с ним была женщина - красивая, привлекательная, блондинка. Она прижалась к Кораю. На диване... рядом... страстно целуются... Прекрасная встреча после дежурства. Браво, мастер. Сначала я застыла в секундном шоке. Я действительно этого не ожидала. Мы ещё думали проявить уважение к человеку и подготовить прощальную речь... Посмотри на Хейл. Смотри на того, кого должно жалеть. «Ооо, привет, мистер Корай», сказала я с преувеличением. Губы разомкнулись. Корай посмотрел на нас. Как только увидел меня, выражение на его лице было словно «Финиш!» Правда. Всё. Корай, тыбе конец. Спасибо, что дал мне повод войти в ситуацию. Целую тебя в лоб, ты спас мне от лекции что и думат как расстаться! «Гокчен!» сказал Корай. Панически оттолкнул женщину от себя. «Это не то, что кажется», - сказал он самую глупую защиту в мире. Прости, но именно поэтому я пришла, Корай. Спасибо, что не заставил меня говорить. Спасибо за лучший повод для разрыва. Я сразу включила актерство. «Чёрт с тобой, Корай!» сказала я со всей внутренней злостью. На самом деле, наоборот. Спасибо тебе, Корай! Женщина смотрела абсолютно без выражения. Теоретически я была обманута, но почему-то не чувствовала этого. Плчимо я вообще имела дело с челевекам котори я не любила? Пусть никто не удивляется. Я считала это ошибкой в жизни. И как говорится, без ошибок человек не бывает, так и успокаивала себя. «Гокчен, ты неправильно поняла»,сказал Корай. Встал и подошёл ко мне. Яишо соври что «Смотрел ее в горло», добавь и эта если хочешь, пусть будет полная версия лжы. «Гокчен, не делай так», сказал он, подходя к мне, беспомощно. Возможность упущена, Корай, прости. Я не могу слушать. «Слушать нечего», сказала я быстро и, не глядя на него, повернулась к выходу из гостиной. «Не делай так», он ухватил меня за руку. Я не была зла сейчас, но терпеть такое пренебрежение не могла. Потратила с ним целый год зря. Стыдно за себя. Потеря времени, мерзавец! Но подожди... Да, я пришла разрываться, но ведь меня только что изменили, верно? Почему я тихо разворачиваюсь и ухожу? Вот что это было? Мне нада месть... Разрыв должен был быть достойным меня. Когда я шла по коридору, внезапно осознав это, остановилась и обернулась. Корая, цепляющийся за мою руку, тоже остановился. Глупо улыбался. «Ты меня выслушаешь, да?» сказал он с надеждой. Голова пустая, вот доказательство. Нет характера. Мозг, видимо, перегрелся. Или на дежурствах во время стажировки что-то случилось. Я толкнула его руку с плеча и сказала: «Смотри, как я тебя слушаю», и твёрдо шагнула обратно в гостиную. Глаза быстро осмотрели комнату. Блондинка всё ещё тупо смотрела вокруг. Паникуя, дорогая, что за профессионализм. Мой взгляд упал на игровую консоль за чёрным диванным гарнитуром. Корай обожал это. Конечно, Уфук тоже. Но извини, Уфук, ты тоже виноват, что закрыл глаза на измен. Вместо того чтобы сделать что-то, он мог просто сказать, что хочет расстаться.Мерзавец! Моё мгновенное раздражение вылилось. Глаза потемнели. Я резко шагнула к консоли и телевизору, нанося сильный удар. «Гокчен!» закричал Корай. «Ебать!» - добавил Уфук. Женщина, наконец, закричала маленький крик. Я не обратила на них внимания, ещё раз ударила по телевизору. Чёрт с вами! Нога болела, но я не показывала. Телевизор треснул посередине, элементы конструкции упали. Уфук рухнул вместе с плазмой на диван. Больше пострадал он, чем Корая. Корая подбежал ко мне, пытался схватить руки, но было поздно. Я сорвала кабели консоли с их мест, дергая их в стороны. «Гёкчен, стоя!» кричал Корай, но я вырвалась, когда он попытался обнять меня за талию. «Отпусти!» закричала я и выбралась. Все в комнате смотрели на разбитую технику в шоке. Я ничего больше не сказала. Сильным взглядом толкнула ногой игровой контроллер и с шагами вышла из комнаты. Считала, что достаточно наказала. Он, видимо не усвоил урок. , бежал за мной. «Гокчен, подожди!» кричал. Я быстро надела обувь. Нога болит. Чёрт, наверное, сломала. Не показывай, Гокчен, не показывай вид. «Если не хочешь, чтобы я и твою машину разнесла, отвали, Корей!» сказала я решительно. Он тут же замер. Не ожидал такого. Ну знал, что я могла бы это сделать. Лифт ждать я не могла. Сцена должна была быть эффектной. Мы должны были разойтись здесь, в страданиях. Я направилась к лестнице. Как в старых фильмах Yeşilçam, хотелось приложить руку ко лбу и страдать, падая в разные стороны. Но не от любви. От боли в ноге! «Гокчен... прости», пробормотал он мне вслед в последний раз. Наверное, думал, что мне грустно. Жалко тебя, Корая. Мы сломали мою ногу, мою, ногу! А ты свояим страдаю тачне думаяиш что страдаю я из-за тыбе. Я шла по лестнице быстро, обернулась и показала ему средние пальцы обеих рук вот мой ответ на его извинения. Слава богу, всё закончилось. Я вышла из дома с полной уверенностью в себе. Села в машину с этой же уверенностью, но едва села боль снова ударила в ногу. «Блин!» выругалась я, согнув ногу и прижав её к колену. «Айй я не должна была ударит тот последним удар». Быстро сняла туфлю и проверила пальцы и лодыжку на предмет вывиха. «Если бы была сломана я бы не смогла стоять», пробормотала я, позволяя себе отвратительную шутку. Главное - поднять себе настроение. Нога не сломана, вывиха нет. Когда подвигала суставами, боли не ощущалось. Похоже, я слегка подвернула ногу, ударив по твердой поверхности. Болело только под пяткой. «Чёрт, Корая!» скрипя зубами, закричала я. «Пусть у тебя по пальцам ноги вылетает, подлый ублюдок!» Я ждала немного, чтобы боль немного утихла. Если бы не утихла пришлось бы ехать в больницу. Возможно, повредила мышцы. Но боль постепенно рассеялась. Это было хорошим знаком. Я снова завела машину и направилась к последней точке сегодняшнего маршрута. Ехала под весёлую музыку по радио, словно не я расставалась с парнем, а кто-то другой. Через несколько минут, достигнув цели, глубоко вздохнула и вышла из машины. Это был дом моего отца. Место памяти... Шехитлик. Вчера ночью, когда собиралась сюда идти, я зила собой вещи я накинула на себя длинный серый кардиган до колен, положив его в сумку, и аккуратно застегнула пуговицы. На голову накинула черный платок. Шла медленно, зная дороги наизусть. На шехитлике снова царила глубокая тишина. Было мало людей. Все вокруг - могильные плиты огромного белого цвета с развевающимися турецкими флагами. Люди всех возрастов, отдавшие жизнь за Родину. Здесь была наша общая остановка, для тех, кто остался. Наверное, было много, что можно было сказать... Но все молчали. Ведь голос глубокой боли не слышен. А боль тех, кто остался - безмерно велика. Когда я подошла к папе, я остановилась. Сразу коснулась надгробия. Провела ладонью, стирая с него пыль. Камень был холодный и твёрдый. У папы тоже были такие руки загрубевшие от оружия. Я бы никогда не подумала, что прикосновение к надгробию может дать ощущение, будто я касаюсь руки отца… но давало. С его маленькой фотографии в форме он снова смотрел на меня серьёзно. А ведь, несмотря на свою огромную фигуру, он всегда улыбался. «Папа», сказала я с улыбкой. Медленно опустилась рядом с могилой. Когда мои ладони коснулись земли, я глубоко вздохнула. «Я пришла». Тишина. Когда я впервые привела сюда Корая, на него даже птица нагадила ещё до того, как он успел открыть руки для молитвы. Более того, пока мы не вышли отсюда, птица упрямо гадила только на него. Похоже, папе он тоже не понравился. Поэтому сначала я должна была рассказать ему это. «Я рассталась с этим Кораем, этим мусором», сказала я так, будто делилась самые важные сплетни  в мире. «Знаю, тебе он тоже не нравился. Честно, мне тоже он не нравился папа… но, правда, я просто была в слабом состоянии. Прости. Надо было не приводить его сюда. Представляешь, он ещё и изменял мне! Мне — мне! Думаешь, он найдёт кого-то лучше меня, этот пёс? Я же права, папа?» Тишина. Я засмеялась. «Я знала, что ты со мной согласишься». Не переставая улыбаться, я продолжила играть с землёй. Словно играла пальцы папы. «Смотри, что я тебе покажу…» Я резко встала. Достала из сумки свой белый медицинский халат. «В прошлый раз забыла принести», сказала я с воодушевлением. «Завтра я уезжаю в Шырнак. Хотела, чтобы ты первым увидел меня в нём. Клянусь, я даже маме его ещё не показывала. Цени это, господин Али». Тишина. Я быстро надела халат. Конечно, я уже носила его раньше, но после назначения это был первый раз, как у настоящего врача. Надев белый халат, я радостно покрутилась вокруг себя, как ребёнок, показывающий новую одежду. «Ну как? Я ведь прямо как настоящий врач, да, папа?» сказала я с широкой улыбкой. Тишина. Я просто смотрела на надгробие. Моя улыбка медленно угасла. ШЕХИД СТ. СЕРЖ. АЛИ АЛПТЕКИН РОДИНА: ИЗМИР ИМЯ МАТЕРИ: ЗАРИФЕ ИМЯ ОТЦА: ЯШАР ДАТА РОЖДЕНИЯ: 1966 ДАТА СМЕРТИ: 2001 Я снова опустилась рядом. Прижала ладонь к красному флагу со звездой и полумесяцем в левом верхнем углу надгробия. Глубоко вздохнула и несколько минут молчала. Я привыкла к его отсутствию… но всё равно его нехватка всегда была рядом со мной. Или, может быть, мне только казалось, что я привыкла. Наш последний разговор до сих пор звучал у меня в ушах каждую ночь. «Когда ты вернёшься, папа?» «Как можно скорее». Он и вернулся… Но не сам. Его весть. Пока моя рука лежала на изображении флага, я не отрывала взгляда от фотографии отца. «Клянусь, что буду бороться за всё, за что боролся ты… что, как и ты, сделаю всё ради своей Родины… что стану достойной дочерью и врачом и для тебя, и для этого флага, который развивается над тобой», сказала я уверенно. Медленно перевела взгляд на алый флаг со звездой и полумесяцем, развевающийся рядом с его могилой. Я не убрала руку с флага на надгробии и не отвела глаз от того, что был над моей головой. И дала самую важную клятву снова, у могилы отца. «Пусть моё существование будет даром вашему существованию!»

~🦋~

Я с волнением смотрела в окно самолёта. Со стороны могло показаться, что я любуюсь потрясающим видом. На самом деле я смотрела только на взлётно-посадочную полосу и горы. Несмотря на спокойную улыбку, мои плечи вдруг дёрнулись от икоты, и я глубоко вздохнула. Когда я сильно волновалась, меня начинала мучить икота. Всё самое странное, что только бывает, обязательно происходило со мной. А сейчас я была взволнована до предела ведь самолёт приземлялся в Шырнаке. Я уже десять минут без остановки икала, чуть не умирая от этого. Глубоко вдохнула и задержала дыхание. Через короткое время икота прошла. Я ухмыльнулась. Шырнак и Силопи… Ждите меня, воу-у-у! Ещё через десять минут я уже вышла из самолёта и ступила на полосу. Остановилась, огляделась по сторонам. Люди суетятся, ярко-синее небо… и горы. Даже не гора а горы. Я усмехнулась. Отличный вид для нового начала. А теперь пора было справляться самой. У меня было два огромных чемодана. Причём почти моего роста. Я взяла оба и зашла в аэропорт. Но как зашла… Сначала оставила один там, где могла его видеть, и потащила второй внутрь. Потом вернулась за первым, еле волоча его за собой. Остановилась перевести дух. Я вся вспотела. Осмотрелась — аэропорт был совсем небольшой. Наверное, я доживу до того момента, как доберусь до такси. Но ни тележек, ни чего-то подобного поблизости не было. А теперь вопросы: Первое: если я оставлю здесь один чемодан и унесу другой — когда вернусь, его уже украдут? Второе: если я попрошу кого-нибудь присмотреть за ним — не убежит ли этот человек с моим чемоданом? Третье: если я сейчас притворюсь, что упала в обморок, заберут ли меня с чемоданами на скорой прямо в центр? Я тяжело вздохнула и безнадёжно посмотрела на чемоданы. Оффф!Огляделась по сторонам. Может, попросить помощи у кого-нибудь из проходящих мужчин? Вдруг найдётся джентльмен… Не меняя своего жалостливого выражения лица, я села на один из чемоданов. Смотрела на проходящих людей самыми невинными глазами, как дети, продающие салфетки. Надо было выбрать самого «мягкого» и попросить помощи. Но… а вдруг и он убежит с чемоданом? Чёрт, почему мой мозг так работает? Я что, Müge Anlı? Почему я всё время думаю как в криминальных историях? И вдруг произошло кое-что. Из-под чемодана раздался странный треск. В ту же секунду левая сторона подо мной просела, и у меня вырвался короткий вскрик. Чемодан начал заваливаться назад. Я попыталась вскочить… но было уже поздно. Я падала вместе с ним. Похоже, я умру, так и не встретившись со своими дорогими пациентами… «Блин, блин, блииин!» закричала я, пытаясь податься вперёд, но поняв, что уже ничего не изменить, закрыла глаза и приготовилась к боли в кончике Пети точке. Только бы рёбра не сломать… Или хуже… Таз можно раздробить… А вдруг ударюсь головой и будет кровоизлияние в мозг… Мой мозг, мастер теорий заговора, снова в деле. Прекрасно. Но ничего из этого не произошло. Я не упала. Наоборот — вдруг почувствовала на спине две руки. Кто-то поймал меня, удерживая от падения. Я медленно открыла глаза, моргая от испуга. Прямо надо мной был силуэт, смотрящий на меня… вверх ногами. Смуглая кожа, гладко выбритое лицо, густые чёрные волосы и янтарные глаза… Даже вверх ногами — да машаллах, какой мужчина. Без бороды, без усов — всё равно машаллах. Он смотрел на меня и растерянно моргал и я  на него так-же. Кто это вообще? Я что, упала? Умерла? Это рай? Мне уже выдали гурий? Что происходит? Пока я всё ещё лежала на чемодане, завалившись назад, а он держал меня в воздухе, первым нарушил это странное молчание он. И одно-единственное слово, которое он сказал, было достаточно, чтобы я чуть не потеряла дар речи: «Памук?»