Глава вторая, в которой мужа Веры Васильевны нельзя посылать к чёрту

Хотя Галашевичу нужно было встать уже через четыре часа, чтобы не проспать учения, он тем не менее задался целью докурить свою трубку. Из мыслей у него не шло внезапное исчезновение госпожи Крыжовской, и гадать, почему же они с мужем уехали, пока ещё тлеет табак в трубке, было как-то солиднее, чем предаваться тому же занятию, ворочаясь в постели. Его не так уж сильно уязвил тот факт, что он остался без дамы на очередную кадриль, и, быть может, даже стал предметом насмешек из-за своих поисков, однако воспоминание об этом происшествии вызывало у него ту смесь недоверия и досады, что обычно испытывает не очень внимательный картёжник, когда у его противника появляется на руках карта, которая вроде бы уже вышла из игры. Осложнялось положение тем, что он не имел ни малейшего представления, каков из себя господин Крыжовский ― стар ли молод, хорош ли собой, холоден ли он с женой или напротив страстно любит её. Впрочем, в последнем Галашевич не сомневался, слишком уж сильно его впечатлила наружность Веры Васильевны, чтобы предположить, что муж не обожает её. И так как другими сведениями, кроме этого домысла, он не располагал, то вскоре все банальные версии вроде головной боли, весточки от неожиданно приехавшего родственника и порванного рукава потеснила фантазия о крайне ревнивом муже, который пожелал единолично насладиться красотой своей жены. Право, если казначейша говорила о тесте Веры Васильевны, то её муж едва ли вошёл в излишне благоразумный возраст, и разве не естественно, что молодой супружеской чете бывает куда веселее дома наедине, чем среди толпы военных и соседей, хотя если у них закрытая карета, то до дома можно было и не терпеть. Армейская среда рано или поздно выкорчёвывает из любого новобранца целомудренность, Галашевичу же скромность была чужда по натуре. Узнай он, что кто-то в самом деле резвился с женой или любовницей прямо в карете, то скорее бы позавидовал, а не осудил или посмеялся, однако ему всё же сделалось неловко за то, как быстро он представил Веру Васильевну и её мужа, который ни имел пока ни возраста, ни лица, ни характера, в столь пикантной сцене. Верно, виной тому были последние два месяца, что он прожил как монах, а не как гусар. Этот обычай появился не в следствии длительных размышлений, никто не научил Галашевича этой премудрости, но ещё юношей он решил, что в одном городе у него может быть только одна любовница. Балерина ли, швея, графиня, продажная женщина, корчмарка, вдова, замужняя дама ― он хранил верность любой, пока их полк не расквартировывали в другом городе, и тогда находил новую любовницу и был верен уже ей, нисколько не тоскуя о её предшественницах. Последней его подругой была актриса гранд-кокет из уездного театра ― весёлая женщина с зычным голосом, которая очень быстро приняла его ухаживания, надеясь таким образом уколоть променявшего её на прокуроршу режиссёра. И всё было замечательно: Галашевич был без ума от темперамента гранд-кокет, гранд-кокет особенно задорно играла любовь на сцене и с удовольствием изничтожала гостинцы от полковника, режиссёр шёл пятнами от злости, но театр поехал на трёхнедельные гастроли, а по возвращению кто-то подпилил гранд-кокет каблук, и она, неудачно упав, сломала ногу. Галашевич от всей души жалел больную и оставил её не только с вполне раскаявшимся режиссёром, а и с восемьюдесятью рублями на поправку здоровья, но о порядочном прощании перед переводом полка в Старотопск не могло идти речи. Докурив наконец-то свою трубку, Галашевич улёгся спать с твёрдым намереньем поскорее найти новую любовницу, чтобы потом в голову не лезли всякие непристойности о каретах, тем более едва ли в его подозрениях была хоть доля правды. Если бы муж Веры Васильевны был способен самостоятельно выплатить дань её красоте подобными порывами, она бы не искала восхищения у первого встречного, не жаждала бы внимания чужих ей людей. Нет, не могла она по своей воле уехать, слишком прихотливо она была причёсана, слишком хорошо на ней сидело платье, чтобы она была безразлична к выходам в свет. Не в этом ли дело? Что если господин Крыжовский слишком холоден в любви к жене и не может дать ей того, что она желает, но слишком горяч в своей ревности, если его супруга начинает искать тепла или хотя бы восхищения у других? Галашевич слишком доверял зоркому глазу и прямолинейности Елизаветы Платоновны и был уверен, что Вере Васильевне не могло попросту подурнеть из-за духоты, потому к моменту, когда сон наконец-то смежил ему веки, месье Крыжовский превратился из страстного авантюриста, разделявшего слабость самого Галашевича к женским чарам, в тирана и ревнивца, который не дал жене повеселиться на балу. Конечно, это было не его ума дело, но кадриль всё же было жаль и даже очень… Ни к утру, ни после трёхчасовых манёвров, ни после обеда с товарищами этот неожиданный зуд любопытства никуда не ушёл. Нет ничего проще, чем навести справки в маленьком городе, где всякий будет ещё благодарен за возможность посплетничать, но как раз понимание чрезмерности своего интереса к абсолютно чужим ему людям связала Галашевичу руки. Даже своего денщика Ярему, хотя тот, как и положено денщику командира полка, был вполне расторопным и даже умным человеком, он не попросил потихоньку расспросить лавочников о Крыжовских и болел своим любопытством в тайне. Невелик, впрочем, был подвиг, так как Галашевич рассчитывал на то, что коль скоро тесть Веры Васильевны один из местных богачей, а сама она возбуждает в здешних дамах дух соперничества и зависть, то кто-нибудь из старотопских болтунов сам расскажет ему об этом семействе; да и должны же они были рано или поздно совпасть с Крыжовскими на каком-нибудь приёме ― благо, въезд гусар в город воскрешает из мёртвых светскую жизнь даже самого сонного захолустья. Больше уездных маменек с дочерями на выданье радовался появлению гусарского полка в Старотопске только отставной городничий Толмачёв, так часто звавший соседей на вист, что при большом желании его можно было бы обвинить в содержании игорного дома. Он мастерски играл, а ещё лучше жульничал, и хотя никто из горожан не посмел бы заподозрить почтенного патриарха в такой низости, как шулерство, все уже выучили, что садясь играть с господином Толмачёвым, нельзя ставить на кон сумму, которую будет жаль проиграть. Гусары же пока не успели усвоить эту истину, потому Толмачёв и поспешил пригласить к себе полковника Галашевича со всеми старшими офицерами. Долго и сердечно он пожимал им всем руки, особенно крепко вцепившись в ладонь Афанасия Дмитриевича. ― Играем-то мы постоянно, уже по мине друг друга отличаем, кому какая карта досталась, а вот люди военные в наших краях редко появляются, вот никто почти и не опоздал. Всем на вас глянуть охота, на балах-то с женщинами оно не то. Ну Цыферов и Крыжовский, как всегда, припозднятся, ― скривился Толмачёв, ― но они потом с нами сядут, чёрт бы этих копуш побрал! ― Дедушка, как можно так о господине Крыжовском… ― громко прошептал прятавшийся за спиной Толмачёва очень похожий на него подросток. ― Не лезь, Евгешка, что ты позоришь меня перед гостем! ― процедил Толмачёв, но поняв, что секрета из этого препирательства уже не сделать, нарочито театрально указал рукой на своего дерзновенного внука. ― Вот этот вот долговязый первый шпион от дамской половины, и сам деликатный, мнительный, как баба! Ух, подброшу тебя в полк Афанасия Дмитриевича, когда они уезжать будут, там-то тебя научат старших не перебивать! ― обратился он уже к Евгеше. ― А чего ж нет? Внук у вас высокий, пригожий, вылитый гусар, ― вступился за спавшего с лица Евгешу Галашевич не столько из жалости к мальчишке, которого распекали при чужих людях грозно-усатого вида, сколько из желания прекратить этот шум, никак не связанный с Крыжовским. ― Балда ты, а не гусар, ― смягчился Толмачёв, приобняв внука за плечо. ― Зря вы, дедушка, про чёрта, господин Крыжовский уже приехал, ― заметил Евгеша, когда к нему вернулся дар речи, ― тем более господин Крыжовский ― это господин Крыжовский. Как ослабляет память настоящая горячка, так и горячка вновь воспалившегося любопытства не позволила Галашевичу запомнить, чем кончилась перебранка между дедом и внуком. Его воображение уже было переполнено знакомством с таинственным месье Крыжовским, личностью, похоже, до того могущественной, что его даже беззлобно ругнуть за опоздание непозволительно, в отличие от какого-то там Цыферова. В каждом уезде есть свой толстосум, перед которым заискивают, однако Афанасий Дмитриевич прежде сталкивался с подобным раболепием только среди своих сослуживцев, которым даже положено обожествлять шефа полка и особо высокое начальство, но кто таков этот Крыжовский для своих соседей? Не может ведь он быть подпольным губернатором? Или же дикость его нрава выражается не только в переходящей все границы ревности? ― У нас без церемоний, вместе в карты играть всё равно что в бане мыться, ― объявил Толмачёв, проведя гостей в диванную с полудюжиной укрытых потрёпанным зелёным сукном столов. Вокруг них толпилось человек сорок с лишним: десяток гусаров, десяток уже представленных Галашевичу на балу чиновников и помещиков и ещё полным-полно пока неизвестных ему господ, а один из них был мужем Веры Васильевны. Взгляд его заметался от лица к лицу в поисках Крыжовского. Толмачёв торжественно аттестовал Афанасия Дмитриевича как бравого воина, сам он отрекомендовал пришедших с ним офицеров, и, как и было обещано, без лишних церемоний ему начали представляться остальные гости. ― Некрыжовский, весьма приятно. ― Некрыжовский. ― Некрыжовский, рад знакомству. Галашевич ждал, когда же кто-нибудь назовётся заветной фамилией, но всякий, кто казался ему похожим на Крыжовского дорогим сюртуком, особо высокомерным изломом бровей, нахально небрежной позой или закравшейся в чертах жестокостью, произносил другое имя. ― Некрыжовский. ― Некрыжовский, наслышан о вас. Около входа в смежную комнату топталось какое-то напомаженное полуседое чудовище с ноздрями в разлёт и быстро крутило табакерку в своих волосатых лапах, на правой из которых блестело обручальное кольцо. Безымянных гостей почти не осталось, и по праву того отвращения, что этот человек вызывал у Галашевича, именно ему судилось быть мужем Веры Васильевны, ведь кто ещё мог уволочь с бала прелестную жену, если не этакая обезьяна? ― Юрий Иванович Крыжовский, ― вдруг произнёс совсем другой гость, чуть покачнувшись в знак почтения, ― к вашим услугам. Галашевич бы счёл это шуткой, если бы не был уверен, что его интерес к Крыжовским остался тайной. Прямо перед ним стоял очень изящно одетый господин, которому Афанасий Дмитриевич мог бы дать в более тусклом освещении и лет шестнадцать, потому как несмотря на свой рост, он был едва ли крепче Евгеши, и сорок, если бы не его звонкий голос. Из по-женски покатых плеч вырастала походящая формой на туго обтянутую воротником и шёлковым платком банку шея, а венчала большая голова с выпуклым лбом. Кожа его блестела промасленной бумагой, которую будто перепачкали сажей вокруг век и под скулами. На впалых щеках горел неестественный румянец, точно ему надавали пощёчин. Тонкие губы под нелепыми, как бы чужими усами изобразили полуулыбку, но воспалённые глаза остались безразличными. Чахоточный или, быть может, жертва иного недуга, но Галашевич, привыкший к обществу таких же, как он сам, крепких, выносливых мужчин, инстинктивно чувствовал нехватку жизненных сил и мог побиться об заклад, что Крыжовский болен и болен серьёзно. Состояние мужа Веры Васильевны объясняло как суеверный страх Евгеши, так и поспешный отъезд Крыжовских с бала, и Галашевич досадовал сам на себя, что ему нарисовался нездорово ревнивый, а не просто нездоровый Крыжовский. Хотя Юрий Иванович играл в соседней комнате и не мог своим присутствием отвлекать Галашевича от карт, игра у него не ладилась. С глубоким вздохом принимали его соседи по столу новость о том, что именно им жребий определил играть с ним в паре ближайшую партию, но как ни старался он сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться, козыри и взятки не в силах были удержать его мысли. Новая жалость к Вере Васильевне подстерегла его ум, и ему было до ужаса неловко за свои подозрения, ведь месье Крыжовскому не хватило бы здоровья ни на тиранство, ни на приключение в карете. Наверняка он проклинал каждую кочку по дороге домой, пытаясь угомонить кашель, пока жена прижимала его к своей груди. Хотя бессменная и вялая, как часовой на посту, доброта к ближнему шепнула Галашевичу, что Юрий Иванович очень несчастен, более его занимало горе Веры Васильевны ― быть может, потому что она будто попросила его о чём-то тогда у предводителя, а её супругу ничего от него не требовалось. Что за судьба, словно понемногу вдоветь каждый день! Не потому ли она тревожилась на балу, чувствуя, что с каждым мигом пропасть, разделяющая её с любимым мужем, всё шире ― с любимым ли? ― Господин полковник, черви были козырем в прошлый раз, теперь козырь бубна, ― одёрнул его игравший с ним в паре Замяткин. Вист сегодня обещал Галашевичу одно лишь разорение, но прослыть нелюбезным гостем, сбегающим домой после нескольких неудачных партий, ему тоже не хотелось, потому после очередного поражения он отправился искать стол, за которым игра требовала удачи, а не расчёта. Ведь говорят же, кто удачлив в картах, неудачлив в любви, а пускай Афанасий Дмитриевич не смел пока произвести своё бессилие перед красотой Веры Васильевны в чин любви, однако знакомство с её мужем почему-то убедило его, что хотя бы в картах ему должно повезти. Испытать свою удачу он, впрочем, не успел, отвлечённый на редкость смелой игрой ротмистра Шаврина. Браня на все лады светское миндальничание, не позволявшее командиру полка задать трёпку офицеру, пускай это его прямейшая обязанность, Галашевич поставил двадцать копеек на победу своего ротмистра в партии экарте. ― Если ты ещё раз внезапно разбогатеешь после того, как в твоей роте якобы сгорела повозка с провизией, я тебя к твоему тестю в пехоту определю, ― громогласно поблагодарив Шаврина за выигрыш, тихо пообещал он. Судом пугать всё равно было бесполезно, так как правосудие ото спячки могла пробудить только неслыханно дерзкая кража, хотя хватило и угрозы пехотой, чтобы ротмистра Шаврина вдруг непреодолимо потянуло в свою уютнейшую квартиру к жене и сыну. Вполне довольный произведённым эффектом, Галашевич даже позабыл о господине Крыжовском, но тот будто ощутил его невнимание и поспешил подойти к нему. ― Похоже, вашим офицерам нет нужды бояться слишком увлечься игрой, если вы рядом, ― рассудил Юрий Иванович, не то снисходительно, не то одобряюще улыбнувшись. Галашевич, щепетильный в отношении чести своего полка, не терпел, когда не красящие его молодцов истории становились известны посторонним лицам, пускай бы они были благороднейшими людьми. Слегка насмешливый тон Крыжовского заставлял же Галашевича сильно усомниться в его благородстве. ― Я лишь напомнил моему товарищу, что у него есть жена, ― проворчал он, выдумывая всё более и более жестокие кары для Шаврина. Нет, Бог свидетель, если их всё же подслушали, то воровать ему где-нибудь даже не в пехоте, а в управе благочиния! ― Жёны… ― протянул Крыжовский, будто и не замечая, что его собеседник не слишком-то к нему расположен. ― Нам твердят, что брак есть наивысшее из доступных человеку наслаждений, но на деле он стоит нам всех остальных удовольствий. Афанасий Дмитриевич опешил. Он знал, что очарование и жестокость женского рода заслуженно считаются никогда неустаревающей темой для мужского разговора, а взаимные жалобы на возлюбленных и шутки об общих для всех дам привычках нередко делают незнакомцев почти что друзьями, только он не мог взять в толк, откуда подобные мысли взялись у Крыжовского. ― Не знаю. Я никогда не был женат, чтобы судить об этом, ― не изменяя своей односложной манере, ответил Галашевич, хотя куда больше ему хотелось спросить, а не думается ли господину Крыжовскому, что жёны куда чаще отказывают себе в удовольствиях ради мужей. К примеру, жёны преждевременно уезжают с бала, потому как их мужу сделалось дурно, и пускай муж не виноват в своём нездоровье, однако свинство со стороны этого самого мужа козырять своей мнимой жертвенностью. ― Для вас, верно, ваш полк всё равно что семья? ― поинтересовался Крыжовский. ― Пожалуй, в некотором смысле, ― кивнул Галашевич, силясь не сердиться, ведь ему явно пытались польстить, а репутации его полка ничего не угрожало. ― Слуга царю, отец солдатам, мне казалось, что такие уже перевелись. Мой полковник по крайней мере был совсем другим, я когда-то служил в гусарском полку. ― Вот как? ― изумился Галашевич. Этот доходяга явно старался понравиться ему, по очереди перебрав все способы из своего арсенала, однако эта попытка сойти за его соплеменника вызвала у Галашевича лишь ревнивую брезгливость. Ему было попросту неприятно представлять Крыжовского в гусарском мундире верхом на лошади, как неприятно было бы представить кошку в собачьей будке.  ― Я продержался полтора года и вышел в отставку, когда многие только начинают служить. По чему я в последнее время стал скучать, так это по азартности кавалеристов, нигде не играют с такой страстью, как в армии, ― с видом большого знатока заключил Крыжовский. ― А вы сами азартный игрок? ― поторопился спросить Галашевич, пока ему не рассказали ещё что-нибудь занимательное о кавалеристах. ― Я для этого слишком богат. Просто я хотя и живу в жёлтом доме возле церкви, но мне позволено проводить время вне его стен, так почему бы не здесь, если Толмачёв меня пригласил? ― Господа, не угодно ли вам присоединиться к нам? ― обратился к ним тасовавший карты для банка казначей, избавив тем самым Галашевича от необходимости как-то отвечать на шутку Крыжовского. Афанасий Дмитриевич положительно не понимал, как вести себя с этим человеком, что тот имеет ввиду, а главное, как спрятать занимавшееся в его груди раздражение. Чай Юрий Иванович не кокетливая красавица, чтобы гадать, паясничает ли он, говорит всерьёз, хвастается или унижает себя ― но прицепился ведь! Началась игра. Из колоды вытягивали по одной карте и клали лицом вниз, как бы заранее подозревая банкомёта в шулерстве. Справа от банкомёта легла восьмёрка треф, слева дама червей, понтёры открыли карты ― на Галашевича с зелёного сукна взирала червовая дама. ― Браво, полковник! ― воскликнул Очекуров, всегда радовавшийся его победам, как своим. ― А я ни капли не удивлён, все знают, что дамы любят гусар, ― засмеялся Крыжовский, и все засмеялись вместе с ним.