Глава третья, в которой Вера Васильевна весьма осмотрительна

Соответствуй месье Крыжовский представлениям полковника Галашевича о достойном мужчине, его мучения ограничились бы только ревностью, но увы, муж Веры Васильевны был так жалок, что к вполне естественной зависти к супругу запавшей в душу женщины примешивалось ещё и негодование. Как вышло, что это прекрасное создание досталось этакому ничтожеству, ведь нездоровье Юрия Ивановича меркло в сравнении с его глупым чванством и чудовищной неблагодарностью? Несправедливость их союза тем сильнее раздражала Галашевича, чем дольше он пытался ответить себе на вопрос, что же свело их вместе. Настаивали ли родители Веры Васильевны на её свадьбе с Крыжовским, были ли они помолвлены с детства, как в старину, очаровалась ли она мужем в пору, когда он ещё был гусаром, или же бедность вынудила её принять его предложение ― что бы ни было причиной, а последствий она извинить не могла. Эволюции на следующее утро после игры у Толмачёва не сумели отвлечь его от мрачных мыслей, даже напротив: наблюдая за тщетными потугами князя Белянского изобразить штабс-ротмистра, он злился ещё сильнее. Если эскадрон Белянского не рассеялся по полю, чтобы мирно пасти своих лошадей, то это была заслуга унтер-офицеров и солдат постарше, что за много лет службы уже досконально выучили все существовавшие манёвры, а никак не их командира. Всякий гвардейский юноша, который прежде сталкивался с мужиками только в имении своих родителей, несколько терялся, когда ему приходилось командовать простыми солдатами, потому Галашевич старался проявлять снисхождение к их полковому князьку. Белянский, впрочем, едва ли отдавал себе отчёт в том, что с ним обходятся достаточно мягко и не проявлял никакого рвения к военной науке. Да и зачем таким, как он, надрываться и прикладывать хоть какие-то усилия, если он и так будет исправно получать повышения и выйдет в генералы годам к пятидесяти, и делать ему для этого ничего не придётся, ведь он уже родился в богатом и знатном семействе. Вот и будет в его эскадроне творится чёрт знает что, пока он позорит их полк и армию вообще, как в своё время месье Крыжовский, который теперь смеет утверждать, что он тоже был гусаром, хотя его солдаты наверняка и в рассыпном строю атаковать не умели. Это сравнение переполнило чашу его терпения, и он подал знак Белянскому подъехать к нему. ― Тебе известно, что ты впереди своего эскадрона скачешь не для того, чтобы все видели, какая у тебя, князя Нисеты, рожа красивая? ― вскипел Галашевич. ― Ты эскадроном командовать должен, чтобы они не неслись как стадо, а манёвры исполняли! ― Я командую, господин полковник, только что с них взять? Даже унтер-офицеры сущие троглодиты, ― то ли так мастерски пряча смущение, то ли не смутившись вовсе, посетовал Белянский. ― А ты думаешь, что в других эскадронах унтер-офицеров из академиков столичных набирают, а рядовые при аттестатах университетских? ― возмутился Галашевич, указывая на проезжавших мимо солдат из эскадрона Шаврина. ― Это крестьяне неграмотные, они лошадь только в плуг и запрягали, пока им барин лоб не побрил. Они тебе не стая гусей, чтобы самим клином летать, их учить надо, ты к ним на то и приставлен! Да тебе ещё учиться у этих троглодитов надо, чтобы эта конная прогулка начала эволюции напоминать! Едва ли тирада Галашевича достигла своей цели: для Нисеты Белянского наставления были как об стену горох, а сам Афанасий Дмитриевич ни капли не успокоился и домой возвращался в самом скверном расположении духа. Полковому командиру не по чину впадать в меланхолию, когда осенью начинает портиться погода, как барышне, однако летаргическое состояние природы тоже не ободряло его. Медленные, грузные тучи грозились ливнем уже несколько часов, но не успевало начать моросить, как дождь тут же заканчивался, а небо так и не светлело. Людей на улицах почти не было, если не считать скучающих лавочников да мальчишек, что громко спорили о породе Ворчуна Галашевича. Поскорее бы уже сесть обедать, пусть кухарка слегла с лихорадкой, а Ярема тоже неплохо стряпал. Из-за угла показался дьячок в заляпанной рясе. Не понимая, на что он, собственно, рассчитывает, Галашевич повёл лошадь кругом церковной ограды, чтобы найти за поворотом тот самый жёлтый дом, о котором шутил Юрий Иванович, чтобы… Чтобы посмотреть, где живут такие, как Вера Васильевна? Чтобы увидеть, как посыльный принесёт ей к обеду пирожное из кондитерской? Чтобы снова выставить себя на посмешище? Чтобы проверить, соответствует ли дом Крыжовских их статусу местных богачей? Дом был и правда хорош и, пожалуй, он остался бы хорош не только в Старотопске. Его на совесть построили полвека назад и с тех пор, очевидно, исправно подновляли. На фасаде не было ни единой трещинки, ни единого пятнышка, а окна были такими прозрачными, будто их либо мыли через день, либо меняли каждый месяц. Пилястры у крыльца и словно кружевной карниз наверняка возбуждали зависть в соседях, но Галашевич, равнодушный к архитектурный изыскам, почувствовал укол разочарования. Ничто в этом особняке, сколь бы ни был он роскошен, не выдавало того, что здесь живёт госпожа Крыжовская, что здесь она спит, ухаживает за больным мужем, кормит гостей обедом в столовой, обставленной по её вкусу. Какой у неё, в сущности, был вкус, что он знал о ней? Быть может, этот землисто-жёлтый цвет для стен выбрала именно она. Едва бы это, конечно, что-то переменило между ними ― её чахоточного мужа в стену не замуруешь, какого бы цвета она ни была ― однако Галашевичу сделалось грустно, оттого что ему никогда не выучить её привычек, её предпочтений. Эта странная печаль затопила его рассудок разом, как это бывает с внезапной зубной болью. Он уже ничего не ждал от особняка Крыжовских, когда повернул Ворчуна, чтобы объехать их дом с другой стороны, как вдруг дверь на балкон затворилась, и за стеклом показалась женская фигура. Галашевич замер, опасаясь, что если он сам шевельнётся, то упустит движение внутри дома и уже не разберёт, что там происходит. Вера Васильевна на ходу читала какую-то книгу и, проплыв мимо двух окон, опустилась в кресло у третьего. Она сидела так близко, и если бы не стена, то ему было бы достаточно вытянуться в седле и поднять руку, чтобы тронуть её туфельку. Неизвестно, сколько бы Галашевич наблюдал за тем, как хозяйка дома рассеянно листает книгу, не рискуй застывший под окнами замужней дамы командир гусарского полка стать притчей во языцех, ведь и за ним с свою очередь мог кто-нибудь следить ― хотя бы притаившийся на первом этаже месье Крыжовский или горничная. Необходимость поскорее скрыться из виду, казалось бы, должна была лишь усилить завладевшую ним тоску, но после этой встречи его меланхолию как рукой сняло. С того самого дня он с упорством ипохондрика, которому доктор прописал принимать лекарство точно в определённый час, возвращался с манёвров в свою квартиру только мимо особняка Крыжовских. К счастью, его путь домой не выписывал слишком мудрёный вензель, чтобы это обратило на себя внимание других или приводило в замешательство самого Галашевича, и каждый раз он заставал Веру Васильевну возле того же окна. Читала ли она книгу, вышивала ли, вертела ли в руках какую-то ткань, а после полудня она всегда сидела там, словно дожидаясь его, хотя Галашевичу не досталось от неё даже беглого взгляда. Раз-другой он нарочно пришпоривал Ворчуна, чтобы хотя бы особенно громкий топот копыт вынудил её выглянуть в окно, однако ничего не вышло, и в итоге Галашевич даже остался этим доволен. Уверенность в неотразимости Веры Васильевны и отсутствие претензий на какую-либо оригинальность убедили его в том, что чуть ли не каждый второй мужчина в городе отдаёт должное её прелести, и, конечно же, среди них были и те, кому подобное мальчишество подходило куда больше. А нет затеи глупее, чем пытаться превзойти соперника в том, в чём он заведомо более умел. Соперника ― соперника в чём? Вот уж неделю с лишним гусарский полк стоял в Старотопске, а любовницы у Галашевича так и не появилось, да он и не присматривал себе подругу, будто это могло помешать ему думать о Вере Васильевне каждую свободную минуту. Он не смел пока прочить её в свои возлюбленные, потому что для него оставалась загадкой степень её привязанности к мужу и своему браку вообще, но по крайней мере он мечтал войти с ней в такие отношения, чтобы если ей и внушала отвращение сама идея измены мужу, то возможность изменить ему с полковником Галашевичем была ей хоть на капельку менее отвратительной. Следующее приглашение на бал гусары получили от графа Лабзина, который, будучи чуть ли не единственным графом на весь уезд, полагал, что должность предводителя дворянства была его по праву рождения, потому он считал делом чести дать бал куда лучше, чем нынешний предводитель-самозванец. Как бы то ни было, а симпатии Афанасия Дмитриевича заранее были на стороне бала графа Лабзина, так как он надеялся наконец-то получить причитавшуюся ему кадриль. Он ждал этого бала, будто вчерашний юнкер, жаждущий пощеголять своим доломаном перед штатскими, и только то, что он уже много раз видел Веру Васильевну со дня их знакомства, позволило ему напустить на себя непринуждённо светский вид, когда они вновь столкнулись у Лабзиных, хотя сердце в груди у него всё равно будто кувыркнулось. Вера Васильевна опять стояла поодаль от собравшихся, словно хозяйка попросила её держаться в стороне, чтобы её наряд, не загораживаемый ни платьями других дам, ни толпой кавалеров, служил лишним украшением для бальной залы. Хотя скорее всего дороговизна её платья из белого бархата как раз и отгораживала стеной от других гостей. Галашевичу, вне сомнений, было на руку её одиночество, но ему, привыкшему к постоянному обществу товарищей, стало жаль её, в особенности, когда он заметил, что, несмотря на любезную улыбку, щёки у неё покраснели от стыда. ― Афанасий Дмитриевич, мне так неприятно, что я поставила вас в неудобное положение своим внезапным отъездом, ― первой обратилась к нему Вера Васильевна, принявшись медленно обмахиваться своим веером, будто силясь отогнать от себя неловкость. ― Что вы, это пустяки, ― поспешил возразить ей Галашевич, но она будто и не услышала его. ― Право, не обижайтесь на меня, в конце концов, я потеряла куда больше вашего. Я упустила шанс потанцевать с командиром гусарского полка, а вам же вряд ли стоило большего труда найти мне замену, все дамы жаждали вашего внимания. ― Я вовсе не в обиде, однако вы неправы: я очень ждал сегодняшнего вечера, чтобы пригласить вас снова. ― В таком случае я бы предпочла вернуть вам мой долг немедленно, не то проценты к следующему балу будут просто неслыханными, ― Вера Васильевна засмеялась, но Галашевич по-своему трактовал её спешку. Едва ли Крыжовскому стало лучше, а значит, его жена вновь могла исчезнуть в любой момент, и тогда придётся ждать нового приёма, с которого она опять может умчаться домой, и никогда не закончатся эти горелки. ― Не подавайте мне столь соблазнительных идей, не то я рискую разрушить нашу репутацию благородных людей, ― ответил Галашевич, протягивая ей руку. ― И всё-таки гусар принято считать великодушными, ― настаивала Вера Васильевна, на которую, похоже, успокаивающе действовал слегка кокетливый тон беседы. ― Что ж, тогда я прошу вас об ещё одном танце. ― Целых сто процентов за десять дней! Это грабёж, господин полковник, а как же гусарская щедрость? ― притворно ужаснулась Вера Васильевна, наконец опёршись на предложенную ей руку. ― Вы слишком прекрасны, чтобы я помнил о щедрости. Быть такого не могло, чтобы собственная красота оставалась для неё тайной или чтобы ей не делали прежде комплиментов, однако она замешкалась на мгновение перед тем, как растянуть губы в улыбке, словно у неё не получилось сходу определить, шутит или говорит всерьёз её кавалер, и полагается ли ей смеяться в ответ на его лесть или как-то обозначить, что посягать на её добродетельность недопустимо. ― В таком случае два следующих танца ваши, ― всё же решив, что не стоит глядеть букой, заключила Вера Васильевна. Он поклонился ей и повёл её в самый центр зала к другим танцующим. Оркестр заиграл вальс, как и загадывал Галашевич на балу у предводителя, но Вера Васильевна не спешила положить свою руку с веером ему на плечо или вложить свою ладонь в его, будто в Старотопске существовал собственный этикет, предписывающий дамам изображать паралич. Как бы то ни было, Галашевич сам сжал её ладонь в своей, сам приобнял, и только тогда она соизволила опустить свою руку с веером на его плечо. В танце она тоже едва-едва уловимо отставала от него, так что ему приходилось постоянно увлекать её за собой. Вряд ли это понравилось бы дамам да и мужчинам, но постоянная необходимость иметь дело с лошадьми воспитала в нём терпение и к отсутствию проворности, и к излишней суетливости движений, так как он верил, что любое живое существо, будь то человек или конь, рождено с определённой ухваткой, которую не переделать. Медлительность Веры Васильевны же не только не раздражала его, а и чудилась ему чарующе томной. Было что-то волнующее кровь в необходимости чуть-чуть поторапливать её, чтобы не отставать от других танцующих, хотя вероятнее виной этому впечатлению была сама по себе близость с ней: то, что он наступал туда, где мгновение назад была её нога, то, что он чувствовал тяжёлую сладость её духов, чувствовал даже шнуровку на её корсете своей рукой. ― Люблю, как оркестр играет в начале бала, когда музыканты ещё не устали, ― пускай Галашевичу нравилось просто вальсировать с ней, ему нужно было успеть хоть немного наговориться с ней до следующей встречи. ― Да, до полуночи всегда играют куда задорнее. А вы заметили, что в оркестре есть арфист? Это арфа племянницы графа Лабзина Оли. С ней танцует его сын, ― Вера Васильевна взглядом ему указала на кружившуюся неподалёку пару. Галашевичу было не до разглядывания танцующих ― он старался запомнить как можно больше подробностей образа Веры Васильевны ― потому он искренне удивился, заметив рядом с сыном графа не достававшую ему плеча и потому державшуюся его за локоть девочку лет тринадцати. ― Она ведь совсем малютка, ― тихо сказал он. ― Граф считает, что Оля воспитана ним и его супругой куда лучше барышень, которые уже считаются невестами, поэтому позволяет ей присутствовать на балах, ― объяснила Вера Васильевна, и Галашевичу показалось, что она не слишком-то одобряет хозяина дома. ― Даже не знаю, что велеть моим молодцам, ― задумался Галашевич, ещё раз взглянув на обряженную прихотью своего воспитателя в длинное платье Олю, ― приглашать её как дочь хозяина или наоборот не пугать девочку лишний раз. ― Я бы в её возрасте, признаться честно, испугалась, но это не первый её бал, ― уклончиво ответила Вера Васильевна, словно не желая рекомендовать что-то конкретное, и тут же спросила чуть веселее: ― К слову, меня просили узнать у вас, приняли бы вы приглашение на детский бал от имени вашего полка? У нас не такой большой город, поэтому детским балом называют скорее обычный бал, на который привозят и детей. Так вот моя соседка даёт уже пятнадцать лет кряду именно такие балы и очень хочет позвать вас, но сомневается, согласитесь ли вы. Обсуждай он подобную затею, например, с Очекуровым, то скорее всего посмеялся бы над ней, но отказаться всё равно бы не вышло, тем более если придумавшая объединить на одном балу детей и гусар чудачка подослала к нему столь очаровательного дипломата. ― Что ж, я могу сделать внушение моим офицерам, чтобы они не подавали дурного примера детям и не забывали, что право немного набедокурить будет не за ними. ― Вы очень добры, я передам моей соседке ваш ответ, ― поблагодарила Вера Васильевна, однако достаточно холодно, будто её не трогали ни детский бал, ни покорность полковника. ― У вас, вероятно, связано много тёплых воспоминаний с балами ваших соседей? ― поинтересовался Галашевич. Разумеется, у неё не было причин откровенничать с чужим ей мужчиной, но он не мог отпустить её без того, чтобы она не рассказала ему о себе хоть что-нибудь, что позволило бы ему назвать её своей доброй знакомой, а не просто одной из встреченных ним дам. ― Нет-нет, я поселилась в Старотопске после замужества и то не сразу. Я родилась и выросла в Нежине. ― Так вы неженка? Он сразу же понял, что оговорился, и хотел уж исправиться, но его остановил её смех. Она ещё не смеялась так при нём, не ради поощрения чужого остроумия, а от души, почти беззвучно, так, будто смех звенел внутри её груди. ― Пожалуй, за мной действительно водится такой грех, ― призналась она, снова захихикав. ― Это не порок, ― он едва не прибавил, что изнеженность даже достоинство для женщины, но побоялся, что она снова засмеётся только из вежливости. Впрочем, выпил жизнь из её улыбки вполне благопристойный вопрос, а не мог ли он встречать её родных, когда навещал в Нежине тётку. ― Вряд ли вы знакомы. Меня воспитывали дедушка с бабушкой по отцу, Кирилл Степанович и Татьяна Владимировна Гордиенко. Галашевич и правда не вспомнил такой фамилии, и Вера Васильевна, похоже, осталась довольна его неведением, пускай это и противоречило тщеславной человеческой природе. Второй тур вальса пролетел как одно мгновение. Вместо мешавшего ей веера, который дожидался её теперь на банкетке, она сжимала его плечо, отчего казалось, что ей уже самой стало боязно не успеть за другими танцующими, и она надеялась только на господина полковника. Бал в общепринятом смысле праздника кончился для Галашевича, как только он поблагодарил её за оказанную честь: остались только светские кривляния и уничтожение паркета под разудалую музыку. Почему он должен был любезничать и плясать с другими женщинами, когда Вера Васильевна была в той же зале, что и он? Зачем ему наблюдать, как она танцует с Замяткиным, с Очекуровым и своими соседями, если её муж мог в любой момент подняться со своего кресла и уволочь её домой? Не пробило ещё даже двенадцати часов, когда Крыжовский совершил предсказанное Галашевичем преступление. Всегда относившийся к правилам приличия практически как к законам мироздания, с которыми не имеет смысла спорить, Афанасий Дмитриевич впервые проклинал их с такой отчаянной яростью. Какой дурак или подлец придумал, что жена и муж непременно должны приходить на бал и уходить с него вместе, если жене охота веселиться до утра, а муж предпочёл бы отлёживаться дома? Кто вообразил, что нужно считать, сколько танцев женщина отдала мужчине, если он, быть может, только ради неё и таскается по балам? Когда он встретит её вновь, не просто увидит её профиль, склонённый над пяльцами, а поговорит с ней, вспомнит что-нибудь о Нежине и спросит, помнит ли об этом она? Так же внезапно, как если бы вертевшийся неподалёку Белянский прошептал ему это на ухо, Галашевичу пришло в голову, что навести он тётку несколько лет назад в Нежине, то быть может, Вера Васильевна никогда бы и не стала Крыжовской, а он бы не сердился на то, что у него нет даже благовидного предлога проститься с ней! Уже ни на что не рассчитывающий, он подошёл к банкетке, где она отдыхала в перерыве между танцами, влекомый той же силой, что заставляет вдов входить в опустевший кабинет мужа, и так необходимый ему благовидный предлог нашёлся ― на подлокотнике лежал позабытый ею веер. Он выскользнул в коридор вместе со своим трофеем, музыка осталась позади, распустившись тихим неразборчивым гомоном голосов этажом ниже. У мутного, словно затянутого дымкой зеркала стоял Юрий Иванович и взбивал кудри над висками, а рядом с ним сидела и перевязывала ленты на туфле Вера Васильевна. Крыжовский, управившись со своими волосами, потянулся к чуть покосившемуся гребню на её затылке. ― Прекрати, ты же знаешь, что я этого не выношу, ― процедила она, дёрнув головой, словно её укусила оса, но его рука осталась там же где и была. ― Да ведь неопрятно так, ― даже слегка обиженно ответил ей муж. ― А мне больно, ― крикнула она, отпихнув его тонкую руку. ― Вера Васильевна, вы забыли веер, ― поторопился обнаружить своё присутствие Галашевич, осознававший, что он и без того услышал слишком много, а небольшая перебранка из-за гребня могла быть только увертюрой к настоящей ссоре. Вопреки его ожиданиям сконфузилась только Вера Васильевна, её муж же как будто напротив был рад заполучить зрителя. Крыжовские словно решили, что полковник Галашевич перенёсся на первый этаж по воздуху, минуя лестницу, потому не мог быть свидетелем сцены между ними, а значит, других поводов для стыда, кроме как забывчивости Веры Васильевны, у них не имелось. ― Позвольте мне принять удар на себя, Афанасий Дмитриевич, ― самым любезным тоном предложил Юрий Иванович, жестом приглашая отдать пропажу ему. ― Дамы так щепетильны в отношении таких вещей. То, что Крыжовский не только не пытался скрыть размолвки с женой, но и козырял ею, вероятно, отняло бы у другого дар речи, но у Галашевича быстро нашёлся ответ. Даже слишком быстро, потому как наибольшей прытью отличаются именно грубости и дерзости. ― Жаль, что вы ушли в отставку, Юрий Иванович. Ваше стремление к опрятности было бы очень полезно в вопросе воспитания солдат. Он даже не успел отметить, как изменился в лице Крыжовский, потому что взгляд его метнулся к Вере. Конечно, ему не должно было подслушивать, а тем более давать понять, что он всё слышал. Конечно, стоило бы проявить деликатность, остатки которой у него отняла служба в армии и его должность полкового командира. Конечно, нельзя было осаживать её мужа, какой бы спектакль тот ни устроил, ведь Крыжовский не был офицером его полка ― но это было выше его сил промолчать. Он и без того многого не сказал, например, ему пекло горло заявление, что нужно быть круглым идиотом, чтобы подобным образом обращаться со своей женой, а тем более с такой неженкой. Ни гнев, ни благодарность не отразились на лице Веры, хотя как в суде ожидают либо обвинительного, либо оправдательного приговора, так и Галашевич ждал либо того, либо другого. Она же смотрела на него с недоверчивым интересом, словно ей продемонстрировали какой-то хитрый фокус, секрет которого от неё ускользнул. ― Спасибо, Афанасий Дмитриевич, это очень мило с вашей стороны. Выпей Галашевич лишний бокал или помолодей он лет на десять, он бы заверил её, что это счастье для него заступиться за неё, но не успела ему ударить в голову её благодарность, как Вера рассудительно прибавила: ― Я очень люблю этот веер, было бы досадно его потерять. Хорошего вам вечера.