4. Ритуал

      Вэй Ин не думал, что так уж хорошо помнит путь к той самой протоке и заводи, он, если честно, и о пути-то не думал. В голове его ворочались тяжелые, как камни, мысли: выходило так, что тогда, много лет назад, он был в таком отчаянии, что подставил своего шиди под рискованный, ни единого раза не проверенный до того эксперимент. Вэнь Цин потом, уже на могильнике, выпив забористого от темной ци вина дядюшки-Шестого, сболтнула, что она-то была хороша в исцелении тела, а в энергетическом аспекте заклинателей лишь теоретически подкована. Всех ее знаний было… То, что любой целитель знает: картина меридианов и духовных сосудов, принципы работы со здоровыми и поврежденными, кое-какой практический опыт, полученный при работе с жертвами Вэнь Чжулю. Бесценный опыт, кто бы спорил, именно благодаря ему Вэнь Цин удалось ювелирно удалить все поврежденные участки рядом с выжженным даньтянем Цзян Чэна, срастить из оставшихся мелких вен такие, что смогли бы питать ци новое ядро, не разрываясь под ее давлением, свести их энергетическую систему воедино, превращая на краткое время в гротескных бииняо, а потом отделить и ушить после иссечения уже его — чтоб смог выжить. Но этот опыт был настолько рискованным, что шансы на его удачное завершение, названные ею «два к одному», на самом деле, были, скорее, «один к тысяче». Зная об этом, он, наверное, не рискнул бы… Или все же рискнул? Он не хотел бы видеть, как его шиди сгорает в своей ненависти и бесплодном желании мести, а потом идет и убивается о первого же попавшегося заклинателя. Цзян Чэн мог, да Вэй Ин был целиком и полностью уверен, что именно так шиди бы и сделал. Просто чтоб еще хоть одного врага с собой забрать.       Но ни Вэнь Цин, ни он сам не могли предсказать, как поведет себя пересаженное ядро через годы. И, особенно, если у донора вдруг появится новое. Все-таки, подобные связи никогда не рвутся полностью, и они с Цзян Чэном, на самом деле, оставались все еще связаны неощутимо даже для заклинателя, на каком-то сверх-телесном уровне. Не зря интуиция велела ему не мелькать в поле зрения главы Цзян, а он не послушался. С другой стороны, послушался бы — и не узнал, что у Цзян Чэна проблемы, а он может помочь. Так что нет, все к лучшему. Он шел за плодом алого лотоса, он принесет его своему шиди, и все наладится. Все встанет на правильный путь, как бы иронично это не звучало.              ***              Заводь была та самая, ему хватило одного внимательного взгляда, чтобы узнать и узловатые корни старой ивы, в которых он тогда гнездился, как лесная перепелка, насыпав между ними целую кучу сухой листвы и пуха с рогозных свечек; и прихотливо изрезанную скалу, что больше всего напоминала ему устроенное уже не перепелкой, а луном гнездо; и даже выворотень на той стороне, ближе к драконьему гнезду, остался на месте, не погиб за прошедшие годы: он видел многочисленные толстые ветки, поднявшиеся над стволом, опушенные густой листвой. И другую листву — огромную, неправдоподобно огромную, такую, что могла бы, наверное, выдержать вес не только ребенка, но и его — взрослого мужчины, если использовать цингун и не слишком сильно опираться на мясистые, еще не утратившие упругости листья, на самую серединку. И — стебель. Единственный стебель, увенчанный зеленой коробочкой странной формы — без бороздок, с одним только круглым «окошком» на венчике, потому что орех в ней — только один. Драгоценность, не поддающаяся оценке.       Вэй Ин помнил, что глубина здесь немалая, в отличие от привычных лотосовых делянок, где воды было в лучшем случае по грудь. Алый лотос прятал свой корень в какой-то расселине на дне, в трех, если не больше, чжанах, но Вэй Ину не нужен был его корень, да и не стал бы он обижать чудесное растение и рисковать тем, что оно погибнет, если отделить часть корневища. Он встал на Лунтэн и попытался перелететь воду, но в паре чжанов от берега меч словно бы потерял опору на воздух и волю заклинателя и рыбкой нырнул вниз. Вэй Ин в последний миг сумел оттолкнуться от навершия его рукояти, украшенного резной драконьей головой, поддержал себя ци и затанцевал на листве лотоса, как бешеная стрекоза, перепрыгивая с одного листа на другой раньше, чем их стебли могли бы сломаться. Двигаться к центру заводи пришлось странными зигзагами и полукружьями, пока, наконец, он не изловчился кувыркнуться в прыжке и сорвать головку с частью стебля. И тут же поплатился за это, потому что листва словно на миг раздвинулась, и вместо опоры в центре листа его нога встретила лишь пустоту. Он успел хватануть воздуха и ухнул в воду, как камень.              Когда в девять лет его привезли в Юньмэн, он совершенно не умел плавать — ему просто негде было научиться: своей коротенькой жизни до Илина он не помнил, а в самом Илине в местной реке никто не купался и даже рыбу не ловил, она текла слишком близко к могильнику. Воду местные добывали из глубоких колодцев, колодцы охранялись вырезанными на каменной кладке талисманами, которые — он чуял, хоть и не знал тогда, что именно чует, — еще не потеряли своей силы, как и та обережная стена вокруг Луаньцзанган, хотя и были созданы примерно тогда же. Потом, в войну, люди Вэнь Цин, стоявшие в илинском надзорном пункте, талисманы обновили, напитали и усилили. Но, в общем, не было в Илине места, где бы мог научиться плавать мелкий бродяжка-беспризорник.       Через год он плавал и нырял лучше всех, даже признанных мастеров среди ловцов жемчуга.       Мо Сюаньюй плавать не умел. И пусть душа Вэй Ина уже давно полностью овладела подаренным телом, а некоторые навыки и тщательно привила ему, в первый миг погружения в холодную воду оно, это тело, закаменело в паническом страхе, так что он оказался на приличной глубине. Заставив себя открыть глаза, прежде чем барахтаться, Вэй Ин рассмотрел толстые, в руку, стебли, уходящие еще ниже, где, к его изумлению, не было ожидаемой темноты. В глубокой расселине что-то мягко мерцало, и он, повинуясь неуемному своему любопытству, запихнул семенную коробочку алого лотоса себе за пазуху, сделал пару мощных гребков, уходя еще глубже, к источнику света.       Глубина была точно больше трех чжанов, но свет манил — нежный, золотисто-алый, словно золотое ядро. Вэй Ин следовал за стеблем, с которого совсем недавно сорвал коробочку, уже ничуть не удивляясь: волшебный цветок наверняка имел такой же волшебный корень. Но когда он достиг дна, оказалось, что корень у алого лотоса был самый обычный, только рос вокруг крупного, с кулак самого Вэй Ина, светящегося… камня?       «Жемчужина», — словно кто-то извне вложил это в его разум. — «Это драконья жемчужина твоего отца, маленький лун. Однажды она станет твоей. Но пока еще рано. Ты еще не обрел всех своих сил, чтобы совладать с ее мощью. Уже скоро, но не сейчас».       А потом его словно подхватило невесть откуда взявшимся течением и мягко вынесло наверх, к самому берегу. Несколько фэней он, полуоглушенный свалившимися откровениями, пролежал в воде, жадно вдыхая воздух, пахнущий всеми ароматами, присущими предосеннему Озерному краю. Ему нужно было обдумать все, но на это требовалось время, а он помнил, что у Цзян Чэна этого времени было мало. Он добыл основной ингредиент для лекарства, но ведь то еще следовало приготовить. Вэй Ин не хотел, чтобы бывший — но все же — все еще шиди мучился дольше необходимого. Он умел быть жестоким, но сейчас была не война, а мстить Цзян Чэну за все нанесенные его словами раны он просто не хотел.              ***              Судя по удивленному взгляду, который Цзян Чэн не успел спрятать, тот не ожидал, что он вернется. Это тоже было неприятно, но Вэй Ин спрятал переживания за горделивой усмешкой и вытащил из-за пазухи коробочку лотоса:       — Вот видишь, глава Цзян, этот скромный справился с заданием.       Цзян Чэн подозрительно сощурился и оглядел ее так, словно Вэй Ин предлагал ему камень, уверяя, что это баоцзы.       — Тебя не было всего сутки.       — Ну, да? Заводь здесь недалеко, а ходко бегать по лесам я это тело уже научил.       — Недалеко?       — Ой, слушай, Цзян Чэн, ты же помнишь, я там свое золотое ядро обрел, а кто б мне, сопляку, тогда позволил уходить далеко и надолго? От Синежабьей протоки там всего пол-ши ходу, а до нее я за считанные кэ добирался, — поддавшись интуиции, отмахнулся Вэй Ин, указывая знакомый им обоим ориентир, который, впрочем, был довольно-таки в стороне от его пути.       Не совсем покривил душой, в этот раз, вспоминая путь, он и на Синежабьей протоке был, после нее и вспомнил, куда идти. Почему-то ему показалось неправильным вот так взять и выложить весь путь до малейших указок.       — Значит, этот лотос все время рос у меня под носом, а я и не знал? — прошипел бывший шиди.       Вэй Ину окончательно расхотелось рассказывать ему о заводи еще хоть что-то.       — Он уникален. Что тогда я видел лишь один цветок, что сейчас среди листвы была только одна коробочка. Не думаю, что нечто подобное можно легко заметить. Так что, твой лекарь уже готов делать нужное снадобье? Иди скорее! — намекнул он, с тревогой поглядывая на то, как сжимаются ладони главы Цзян вокруг коробочки.       — Еще не готов. И там не только снадобье. Мне… — Цзян Чэн зажался весь так, словно его внутри покрыло льдом или камнем, и слова не вымолвить, но все же пересилил себя, отвел глаза и со старательно скроенным выражением безразличия на надменной физиономии проговорил: — Мне потребуется некоторая помощь в ритуале.       — Ну, у тебя ведь есть эти твои братья И, — Вэй Ин не хотел жалить словами, но и предлагаться, как дешевая шлюха, буквально падая под ноги клиенту, тоже не хотел. Нужна тебе помощь — так попроси нормально. Никто не обязан догадываться и давать тебе все по одному намеку, глава Цзян.       — Твоя помощь, — физиономия скривилась еще больше, неприятно напомнив госпожу Юй, с точно таким же выражением лица начинавшую каждую тираду-упоминание «бывшей любви» главы Цзян. Бр-р-р!       Вэй Ин молчал, рассматривал это лицо, думая: ничего ведь не взял от отца, кроме цвета глаз и оттенка волос, да вот прически еще, Цзян Фэнмянь тоже так мешающиеся волосы от лица убирал в косицы. В остальном Цзян Чэн был копия своей матушки. Интересно, достанет ли у него сил попросить? У Юй Цзыюань, наверное, и в словарном запасе такого не было, просить она не умела.       Цзян Чэн каменел скулами, играли желваки на челюсти, сверкали глаза. Вэй Ин молчал и смотрел, пока он все-таки не переборол себя:       — Мне нужна твоя помощь, Вэй Усянь. Пожалуйста, помоги мне.       Вот тогда только стало легко улыбнуться и ответить:       — Конечно, глава Цзян, я тебе помогу.       Цзян Чэн закатил глаза, сжал губы так, что они едва не побелели, но потом словно бы расслабился, и ладони на коробочке с лотосовым семенем сжимал уже не так сильно, скорее, обнимал ее.       — Ладно… Я собирался поужинать, и мастер Цзюдао привез цветочное вино нового урожая на пробу. Выпьем?       Вэй Ин аж подскочил: он помнил, помнил, какое вино делал мастер Цзюдао из лотосовых лепестков! Честно — оно было даже вкуснее «Улыбки императора», хотя в юности он так не считал, дурачок. Никакое вино не могло сравниться с «Лотосовой луной» или «Озерным ветром».       — Ты еще спрашиваешь?! Конечно, выпьем!              ***              ...Нестерпимо хотелось пить. Он проснулся от этого — от жажды, высушившей от горла до кончиков пальцев ног, и проклял чужое слабое тело, которое на прекрасное вино отреагировало вот так дурнотно, а на деревенскую кислятину в Юэяне — вполне себе неплохо, что было очень обидно. Он и выпить-то успел никак не больше четырех чаш, на последней его совсем развезло, и Цзян Чэн, ухмыляясь, куда-то его потащил…       Вэй Ин со стоном разлепил глаза и… ничего, ничегошеньки не увидел. Будто ослеп. Но, наверное, просто было темно, хотя как могло быть темно настолько, чтобы зрение заклинателя не вычленило ни малейших очертаний предметов вокруг? Только если… если его заперли где-то под землей…       Мерзкий липкий жар в теле сменился холодом, но не прибавил сил, впрочем, когда это останавливало Вэй Ина? Он напряг все, что было, и пошевелился, тут же снова облившись потом: на теле, потихоньку обретающем чувствительность, ощутились оковы. И, словно в ответ на его дрожь и отчаянный рывок всем телом, полосы металла сжались, впиваясь в кожу сотнями шипов, а поверх них вспыхнули печати, разогнав тьму. Взгляд заметался по сторонам…       Он в самом деле был заперт где-то в каменном мешке без малейших намеков на двери или окна. Он был распят на каменном алтаре или постаменте, прикован к нему так, что мог лишь немного шевелить головой из стороны в сторону, но не больше: горло тоже охватывала полоса зачарованного металла. И еще он был гол, словно в миг своего рождения.       Будто дождавшись его пробуждения и осознания, напротив его алтаря на стене вспыхнула печать — он узнал ее, такие применялись во время соревнований в Безночном городе, и войти в нее мог лишь тот, у кого был ключ — зачарованный жетон или что-то похожее. Вэй Ин почти не удивился, увидев, кто вошел в его узилище. Только мысль, отдающая безумием, мелькнула: стоило послушаться Яблочко и не ходить в Юньмэн.       Вэй Ин молчал, хотя спросить хотелось, дурацкое и беспомощное: «За что?». Он и так знал ответ, потому и молчал. Ждал, что скажет этот… зачем ему потребовалось зерно алого лотоса и он, ведь когда желают убить или помучить, вот так не приковывают. Было страшно, действительно страшно. Он не боялся смерти и боли, но не хотел умирать, да и мучений в его жизни было уже предостаточно. Но страшнее было от неизвестности. Сдерживало его только понимание, что она не продлится долго: его пленитель сейчас все расскажет.       На губах главы Цзян цвела острая довольная усмешка, в ладони перекатывалось уже очищенное от коробочки семя лотоса. Он, кажется, никуда не спешил, осматривал свою «добычу» с хищным интересом мастера, прикидывающего, как бы так эту добычу разделать, чтоб ничего зря не пропало. Вэй Ину было тяжело постоянно скашивать на него глаза, поэтому он, в конце концов, просто закрыл их. Стало еще страшнее, но тут уж выбирать не приходилось. Против воли он теперь прислушивался к звукам, сглатывая сухим горлом, но не просил пить: каким-то неведомым чутьем понимал, что не дадут, только поглумятся. Может, это часть пытки такая.       — Что, даже ничего не спросишь? — наконец, прозвучало злое и словно бы разочарованное. — Неужели ты наконец научился не открывать рот лишний раз?       Вэй Ин молчал. Давай уже, говори, тебя же так и распирает рассказать, что будешь делать, по голосу слышно. Давай, напугай еще больше, если сможешь — после нежных ручек Вэнь-дайфу вряд ли какая-то пытка покажется сильно страшнее. Да и не линчи ты задумал, и для снятия кожи живьем так не приковывают. Хотелось пить, и с каждой мяо все сильнее, и это желание уже потихоньку отодвигало в сторону страх и боль окончательного разочарования в человеке, что еще недавно — глупый, глупый Вэй Ин! — был дорог. Теперь на месте всех теплых чувств, еще таившихся за сердцем, зияла рана — почти как та, на месте золотого ядра.       — Вот же тварь. Ничего, пока молчи, посмотрим, как запоешь дальше. Я решил, что беглый слуга ордена должен вернуться и заплатить за свой побег. И хорошо, что ты согласился на это добровольно, та старуха сказала, это увеличит шансы на успех ритуала.       — Какого… ритуала?.. — все же просипел Вэй Ин.       — Ты станешь основой для рождения моего наследника.       Вэй Ин пораженно распахнул глаза и уставился на нависшего над ним главу Цзян.       — Ты… в своем уме? Я… мужчина!       — Алому лотосу без разницы, в мужском или женском теле прорастать, — ухмыльнулся Цзян Ваньинь и поднял руку с коротким клинком, похожим на нож для разделки рыбы. «Великодушно» разрешил: — Можешь орать, здесь тебя никто не услышит.       За свою первую жизнь Вэй Ин узнал множество видов боли: от стесанных коленок, укусов собак, от голода, от злых или безразличных, лишь бы отогнать, побоев простых людей, переломов и ран от мечей, от хлыстов служанок госпожи Юй и от ее Цзыдяня, от ножей и рук Вэнь Цин, от прорывающейся в переломанное тело юань-ци, от разрывающих его на части когтей и зубов мертвецов… Боль от нанесенного главой Цзян разреза аккурат над нижним даньтянем, от его пальцев, ничуть не нежно раздвигающих слои мышц и петли кишечника, от вторгающегося в тело семени лотоса, крупного и гладкого, не была чем-то, чего он не смог бы перетерпеть молча. По его личной шкале боли она даже не стояла рядом с вот той, последней в его первой жизни. К тому же его тело уже очень скоро остановило кровь и принялось затягивать рану: оковы не влияли на внутреннее течение ци, так что ей ничто не помешало начать его латать.       Глава Цзян только хмыкнул, словно того и ожидал, вытащил из рукава бутыль, на которую Вэй Ин поглядел куда более жадно, чем следовало бы показывать. Тщательно, вспышкой ци, очистил нож, раскупорил бутыль — Вэй Ину показалось, что он чует запах воды, хотя вода, если она чиста, не должна пахнуть ничем, — и взрезал себе ладонь, поганя драгоценную влагу кровью!       — Кровью от крови Цзян, силой от силы слуг рода Цзян, силой от силы моей, да взрастет семя! — провозгласил торжественно, потом просто и незатейливо зажал Вэй Ину нос, хотя пришлось изрядно подождать, пока ему понадобится воздух.       Но Вэй Ин пока еще не обрел полноценного золотого ядра, да и тело это еще не было телом тренированного пловца и ныряльщика, так что его «изрядно» вызвало у Цзян Ваньиня глумливую усмешечку и замечание, что для своей природы он просто слабак.       С кровью там или нет, а вода была водой, и Вэй Ин покорно выпил всю бутыль, и выпил бы еще столько же, лишь бы заглушить уже жажду. И чуть не закашлялся от удивления, когда глава Цзян сложил пальцы в знак передачи ци, а ци оказалась… своей, близкой, живительной и теплой, пролившейся в меридианы, словно чистый ручей. От этого уже где-то в душе стало больно, но когда ци достигла нижнего даньтяня, пришла настоящая боль.       Сперва ему показалось, что семя, которое он чувствовал в животе тяжелым прохладным камешком, внезапно раскалилось, выжигая ему кишки, потом раскрылось во все стороны шипами, и шипы эти вгрызаются в каждую болевую и энергетическую точку, сколько их ни есть в этой части человеческого тела, в каждую жилку, каждый сосуд, каждый орган, позвонок и кость. Такой боли он раньше не знал. Даже когда его заживо рвали — это было не так… Та боль продлилась недолго, пока ему не вырвали горло и, кажется, сердце. Эта же длилась и длилась, разрастаясь и в то же время четко очерчивая зону поражения. От этой четкости очага было только хуже.       Вэй Ин забился в своих оковах, пока еще молча, но срывающееся дыхание выдавало: он скоро не выдержит и закричит. Жадный взгляд человека не отрывался от его лица, Вэй Ин чувствовал его, словно слизняка, ползающего по коже, и удивительно, что боль не могла перекрыть это ощущение, не смывала его, а словно усиливала. Внутри него из семени пополз упрямый росток, отыскивая путь к свету, с другой стороны — корень, ввинчиваясь между петель кишечника, чтобы найти опору и закрепиться. И каждое их движение посылало новую волну боли, пока Вэй Ин не сдался, пока он не завыл, почти тотчас срываясь на хрип и давясь собственной кровью.       Ухода человека он не заметил.