5. Тени прошлого

      Он не умер от боли, хотя очень хотелось. Алый лотос пророс и укоренился в нем, пробил себе путь наружу, и теперь Вэй Ин, если бы мог приподнять голову, смог бы медитировать на свой пупок, как Будда. В нем, набухая будущим бутоном, торчал короткий, пока еще тонкий стебелек. Вэй Ин помнил, какой стебель был у лотоса в озере, и подозревал, что это приключение не переживет, лун он там или нет.       Еще он подозревал, что сошел с ума, как недоброй памяти Вэнь Чао, потому что теперь, когда зажигалась жемчужина под потолком, имитируя восход солнца, ему мерещились какие-то тени на самом краю поля зрения. А в последние дни (если верить свету жемчужины), они стали разборчивее, и ему показалось, что это самый младший, шестой шиди, стоит там, сбоку, осторожно касаясь призрачной ладошкой его бессильно свисающей кисти. Решив, что даже если и сошел с ума и начал видеть мертвых наяву и без заклинаний, то какая теперь разница, Вэй Ин тихо позвал:       — Сяо Пэн?       Призрак проявился яснее, выглядя именно так, как запомнил Вэй Ин: в окровавленной форме и с разрубленной головой. Его тело… Наверное, как и остальных, его бросили в воду, только мальчишка не успел пройти все ритуалы умиротворения, вот и маялся теперь, не в силах ни уйти, ни проявить себя сильнее.       — …шисюн… Что этот может сделать для тебя? — чуть слышно прозвучал шепот, похожий на шелест ивовых листьев под легким летним ветерком.       Вэй Ину сдавило горло: Янь Пэн имел все права винить его в своей смерти, в конце концов, именно Вэй Ин послал его тогда искать бумажного коршуна. Но он не винил. В отличие от некоторых живых.       — Можешь ли ты покидать Пристань Лотоса? — не осмеливаясь надеяться, спросил он. Призрак печально качнул головой в отрицании, и надежда умерла нерожденной. — Тогда, наверное, просто побудь рядом. Сколько времени я уже здесь, не знаешь?       Он сам сбился со счета, потому что были дни, когда он отказывался открывать глаза и терял чувство времени. Были дни, наполненные беспамятством, когда росток пробивал себе путь сквозь его тело.       — Шисюн здесь уже вторую луну, — сяо Пэн потер глаза, словно пытаясь спрятать слезы. — Шисюн, этот видел дракона у маточных свай. Он тоже был призраком.       — Дракона? Интересно, кто это из моих родичей? — безрадостно усмехнулся Вэй Ин.       — Этот узнает! — мальчишка-призрак подхватился и растаял.       — Лучше б остался со мной, сяо Пэн, — вздохнул Вэй Ин, но не продолжил, с ненавистью глядя на вновь разгорающийся круг печати на стене.              Чего от этого Цзяна Вэй Ин не ожидал, так это желания говорить с ним. Сам он почти всегда молчал, но слушал внимательно, когда мог, когда растущий в нем лотос не отвлекал от чужих слов болезненными спазмами внутри.       Но до сих пор человек не демонстрировал ему желания прикоснуться, и лучше бы так было и дальше. Но увы, в этот раз, споив ему очередную бутыль воды с кровью и влив ци, глава Цзян не ушел, оставляя его наедине с мыслями, а навис, внимательно рассматривая. А после еще и ладонь на живот положил, вызвав ощущение гадливости и желание оттолкнуть так, чтоб размазался по стене дохлым слизнем. Горячая человеческая ладонь показалась самым неприятным, что когда-либо касалось его кожи. А ведь раньше он любил прикосновения, тянулся за ними! Человек по-хозяйски огладил его живот, очертил наметившуюся выпуклость: там, раздвигая внутренности, наливался корень. Вэй Ин не знал, откуда он берет соки, подозревал, что почти вся пища и вода, что он получал, уходили прямиком цветку, потому что хотя бы от позора лежать в собственных отходах он был избавлен — ничего такого за все дни в плену ему не хотелось ни разу.       — Если б не бутон, решил бы, что мой наследник родится почти естественным путем. Такое… завораживающее и мерзкое зрелище, ты б знал! — говоря, Цзян Ваньинь продолжал поглаживать живот Вэй Ина, словно тот был беременной сукой.       Вэй Ин сдержался, крепко закусил кончик языка, до привкуса крови. Его била дрожь, но он уже успел испробовать множество способов освободиться от оков, и пока ни один не сработал. Просто рваться из них означало лишь бесполезно поранить запястья и прочие части тела. Вэй Ин напомнил себе, что лучшую месть стоит сперва обдумать и подготовить. Примеры этого он созерцал в храме Гуаньинь и чувствовал сейчас на собственной шкуре. Он не станет торопиться, не станет пороть горячку, когда наступит момент. Ему же не нужна слава убийцы праведного Саньду Шэншоу? Достаточно той, что уже за ним тянется, как хвост из дохлятины.       Цзян Ваньинь что-то еще бормотал, но Вэй Ин уловил краем глаза неясные тени и постарался ничем не показать, что видит их. Хотелось, чтобы его проклятый тюремщик убрался уже поскорее, но когда это все шло так, как ему хотелось? Этот Цзян, словно почувствовав наличие зрителей, принялся рассказывать, что ему еще от Вэй Ина нужно и почему того так тщательно заманивали в ловушку.       — Драконья жемчужина? — Вэй Ин хрипло рассмеялся. — Ты действительно сошел с ума, если думаешь, что у меня что-то такое есть. Найди я ее в своих странствиях, разве я жил бы как простой саньжэнь?       — Ты идиот, — самодовольно бросил глава Цзян. — Разве я сказал, что ты ее нашел? Ты должен ее создать!       — Чего? — моргнул Вэй Ин.       — Того! Ты — лун из рода Вэй. Или ты хочешь сказать, что не знал об этом?       — Впервые слышу, — солгал Вэй Ин, сжав зубы. — Может, тогда ты, глава Цзян, расскажешь мне, откуда это взял?       И он рассказал. О, еще как рассказал — что-то он узнал сам от отца, которому тогда, в свои одиннадцать, пришел задавать вопросы, а получил лишь горсть намеков, вынужденную клятву молчания и обещание все рассказать позже, что-то собрал по крупицам из уцелевших в тайниках родовых свитков, что-то додумал.       — Если бы мой отец не был таким идиотом и держал своего Вэя на цепи потолще и покороче, никакая армия Вэней в Пристань бы не вторглась, — выплевывал он неизжитые обиды. — Это все ваша вина, твари! Он не захотел служить моему роду, потому что, видите ли, влюбился! А его вольнолюбивая сука Цансэ не пожелала жить в Юньмэне и принять приглашение стать адептом ордена. Да другие за такое щедрое предложение были бы готовы землю есть и в ноги кланяться! Это все твоя шлюха-мать виновата! Она украла у Цзян дракона. И наверняка это с ее помощью этот неблагодарный слуга умудрился выкрасть свою жемчужину из сокровищницы. Так что ты должен ответить за их преступление и вернуть жемчужину. Тогда, возможно, я позволю тебе снова жить здесь.       Вэй Ин краем уха услышал неприятный дробный смешок и шепот: «Позволит тебе вообще жить, малыш. Только ошейник затянет потуже и цепь возьмет потолще и покороче».       — Иди в Диюй, глава Цзян. К своим матушке и батюшке, — посоветовал Вэй Ин, закрывая глаза.       Ждал, что будет больно. И больно было: на руках и ногах ниже колен не осталось живого места от ожогов Цзыдяня. Но он вытерпел молча.              ***              Вторая тень, которую привел сяо Пэн, действительно оказалась его родной пра-пра… много раз, в общем, прабабкой. Шестой, кажется, от того, первого луна, который, на свою беду, поверил человеку, побратался с ним, доверил ему — названному брату! — свою жемчужину, ту самую, единственную жемчужину драконьего рода Вэй. Именно она теперь приходила к Вэй Ину каждый день и рассказывала ему о его предках. Цзяны тщательно считали свои поколения и чтили покойников, но Вэям в их храме места не было. Да и не считали они драконьих рабов достойными посмертной чести. Потомками Вэйлуна торговали, как скотом, награждая безмолвными и покорными рабами особо отличившихся родичей. Как скот, сводили, чтобы получить потомство, главным образом для того, чтобы запертая в сокровищнице жемчужина чувствовала живую кровь Вэй и продолжала давать благосостояние ордену. На родителях Вэй Ся эта цепь едва не оборвалась: ее отец пожертвовал собой, чтобы позволить ее беременной матери сбежать. Но — увы — ослабевшая, не приспособленная к жизни вне стен Пристани Лотоса, женщина вскоре была поймана и водворена обратно. Едва рожденной ею девочке исполнилось пять, ее убили, чтобы поднести сердце луна какому-то из тогдашних императоров.       А Вэев… Им даже имени предка не оставили. Как раз с Вэй Ся иероглифом имени их рода стал 魏, а не 巍. Нечего, мол, возвышаться. Место ваше в тени надвратной башни, не больше. Вэй Ся была девой, и тогдашний глава Цзян опасался, что если случить ее с человеком, родившийся полукровка не даст драконьей жемчужине той силы, что требуется. И потому несколько лет ее готовили к жестокому, но действенному ритуалу. Драконью жемчужину в строжайшей тайне погрузили в лотосовую заводь, дождались, пока вырос и набрал силу алый лотос, пока — на пятый год — он зацвел и дал семя. И заставили Вэй Ся родить дитя.       — Тогда люди еще знали и помнили, что от такого ритуала рождается не человек, а чистокровный дракон. В нашем же роду так перерождается дух Вэйлуна. К сожалению, он родится без памяти прошлых жизней, в этом-то и есть уязвимость подобного перерождения. Меня убили, как только уверились, что мой сын рожден здоровым и крепким. Убили затем, чтобы я не смогла передать ему даже те куцые обрывки знаний, что успела передать мне матушка. И после уже никогда Вэи не были свободными, никогда не знали о себе всего. Но мой дух не рассеялся, не ушел на перерождение. Все же краткое время я была свободной, пусть и еще до рождения. И я обрела кое-какую силу, — Вэй Ся снова засмеялась, неприятно и злобно.       Её силой была власть над духами родного Озерного края. Над всеми духами. Но особенно над теми, чья жизнь оборвалась до срока. Вэй Ин взял это себе на заметку, но спросил про другое:       — Лаотайтай, отчего вы выглядите так? Вам ведь было не больше двадцати, когда вы умерли?       — Двадцать два, — не стала сердиться на его любопытство старуха. — А вот такой меня сделали люди. После рождения сына они использовали меня, как иньский котел! Всю мою молодость и красоту выпил Цзян Шэньян! — глаза ее полыхали алым огнем.       — Иньский… котел? Это запретная практика? — неуверенно предположил Вэй Ин. Догадывался, что это было что-то из теории парного совершенствования, но он ведь никогда ничем подобным не интересовался.       — Цайбу. Думаешь, сейчас все эти заклинателишки таким уже не пользуются? — она снова неприятно засмеялась. — Ох, малыш, какой же ты еще наивный! Учить тебя и учить. На словах — возможно, и запретная. А на деле если у женщины нет влиятельной родни, из нее в каждом акте насилия выкачивают ее инь. Но вернемся к тебе и ритуалу. Эти людишки забыли, что такое кровь, а меж тем цайбу — это не только про соитие с женщиной. Этот Цзян поит тебя своей кровью, хехехе!       Вэй Ин содрогнулся от гадливости, и она это заметила.       — Глупый маленький лун! В его крови — твоя сила! Его ци — это твоя ци! Ее порождает твое золотое ядро. В следующий раз, когда он придет, раскройся и прими их, сделай своими. Цветок возьмет ровно столько, сколько ему нужно, остальное — тебе. Запомнил?       Он тихо угукнул. Значит, сейчас, пока он еще пленник, глава Цзян не знает, что работает для него алхимическим котлом. И он может использовать это время для медитаций и взращивания не только своего будущего сына, но и золотого ядра. Вэй Ся сказала: каждый раз, передавая ему ци, глава Цзян сам будет ее терять по крохе, по капле, пока подаренное ему золотое ядро не утратит стабильность и целостность. Это была бы достойная месть. В конце концов, он просто возвращал бы свое: место в мире, золотое ядро, а там и до свободы не так уж и далеко.              ***       Были дни, когда Вэй Ин думал: каким я стал? Все заветы матушки пошли прахом, я планирую месть, через меня древний злобный дух мстит целому ордену, я не хочу ни забывать сделанное мне зло, ни прощать его, ни помнить чужое добро. Вот разве что Лань Чжань… В растревоженный разум немедленно лезли воспоминания о том, что особого «добра» от этого человека он тоже не видел, в первой жизни так точно, во второй… Думать о том, какими теперь, в свете признания Лань Чжаня, видятся все его поступки и слова, не хотелось, но упорно думалось. Собственник и ревнивец он был, этот Лань. Может, такому, каким Вэй Ин был с момента воскрешения, его навязчивая и грубоватая забота и пришлась по душе, но дальше это неизбежно привело бы к разногласиям. Хорошо, что он поступил честно и не принял того, на что просто по определению ответить не смог бы чем-то равнозначным. Он не помнил родительской любви и не знал любви семейной в юности, кроме как от Цзян Яньли.       В свете открывшегося предательства теперь было неясно, знала ли сама Цзян-гунян о том, кто он? Если нет, все равно ее забота была обязующей, да и направлена всегда была не именно на него, а на то, чтобы сдержать в равновесии хрупкий мир в семье и между ними с Цзян Ваньинем. В конце концов, она выбрала себя и свое счастье, выбрала принадлежать к семье тех, кто хотел его убить. Винить ее Вэй Ин и не думал, она поступила так, как хотела, как было принято и как было полезнее ее семье. И, обдумав все случившееся с ним в обеих жизнях, пришел к выводу: он не виновен ни в гибели ее мужа, ни в ее гибели. И уж точно ничего не должен ее сыну, которому, если подумать, уже как минимум дважды спас жизнь, в благодарность получив лишь клинком в живот. Ну и на этом счета закрыты.       Выходило так, что из тех, с кем его связывало прошлое, он не хотел бы видеться вообще ни с кем. Даже с Вэнь Нином и Лань Юанем — у них была своя жизнь, и за прошедшие полтора года с момента расставания они не встречались ни разу, а значит, Вэнь Нина наконец отпустило прошлое, и он нашел для себя свой путь. А малыш Юань… Вообще-то уже не малыш, а очень даже примерный адепт ордена Гусу Лань. И если мальчишка с вэньской кровью и характером сумел как-то вжиться в ланьский тихий облачный омут, значит, так тому и быть. Пусть от «Вэй-цяньбэя» у него останутся только смутные и немного стыдные воспоминания далекого детства и тех коротких встреч, что случились уже в этой жизни.       У него же будет его сын, духи погибших шиди и шимэй, и даже шицзе — сяо Пэн привел к нему еще четверых, и Вэй Ин удивился, увидев среди них шицзе Мулань, бывшую некогда старшей над девами Пристани Лотоса. Присмотревшись к ней, он понял, отчего дух потомственной заклинательницы не ушел в покое. Какой уж тут покой, после того, что с ней сотворили вэньские псы. Поглядев на него, дашицзе коротко кивнула и мягко коснулась его головы кончиками призрачных пальцев:       — Не тревожься, шиди, эта шицзе поможет, когда дитя появится на свет.       Вэй Ин помнил, что у нее была большая семья, кажется, десять младших братьев и сестер, так что у нее, в отличие от лаотайтай, которой даже на руках сына подержать не дали, сразу отняли, был опыт обращения с детьми.       Ну, и саму Вэй Ся нельзя было сбрасывать с доски. Пусть ее знания были обрывочны и получены в основном уже после смерти, пусть это именно она подставила Вэй Ина под этот ритуал, он не винил ее. Намеревался помнить, но духа нельзя судить как живого, уж он-то об этом знал.              ***              Дни шли, сливаясь в бесконечную череду, проходившую мимо сознания то погруженного в медитацию, то внимательно слушающего Вэй Ся и других духов Вэй Ина. Даже то, что его живот растет, распираемый изнутри наливающимися живой ци корнями, уже не так сильно пугало.       — Когда плод отделится от стебля, ты должен будешь обратить корень в чистую ци и впитать ее. Это поможет твоему золотому ядру обрести полную силу. А луна в полной силе не сдержат даже эти цепи, — говорила Вэй Ся. И объясняла, как это сделать.       Вэй Ин рискнул спросить ее, отчего она сама так не сделала, узнал, что все свои знания многопрабабка получила уже после смерти, от прочих духов погибших Вэев, которые, передав их, наконец смогли обрести покой. Она же оставалась здесь, искала способ помочь хотя бы одному своему потомку, но держали их слишком крепко.       — До твоего отца ни один лун не жил с чистой кожей. Вырезали сутры, печати, заклинания по живому телу, прижигали каленым железом, чтоб наверняка удержать. А Вэя Чанцзэ родила третья дочь Цзян Минчи, Сюлань. Старик ей потакал, вот уж не знаю, почему, даже личного раба-дракона отдал в наложники и уродовать ее сына не стал. Вэй Чуйлю его крепко «отблагодарил», когда понял, что не просто так сына нетронутым оставили. Вместе с собой в Диюй забрал, а никто так и не понял, — Вэй Ся снова хохотала. Нравилось ей вспоминать, как порабощенные, не помнящие себя, но все равно гордые и несгибаемые, несмотря ни на какие имена, луны находили способ уничтожить хозяев.       Вэй Ин же в очередной раз ужаснулся:       — Он, что же, хотел с сыном собственной «любимой» дочери… Фу!       — Это людишки, малыш. Или ты до сих пор так наивен?       — Да, пожалуй, нет, но… Не ожидал такого.       Наверное, Вэй Ся была права: он все еще прятал где-то глубоко в душе память наивного ребенка о прекрасной Пристани Лотоса, в которой не могло быть места ни рабству, ни насилию, ни подобной грязи. Только ее, — ах, увы-увы! — никогда не существовало.       Насколько Вэй Ин понял, практика умалчивания началась в клане Цзян задолго до Цзян Фэнмяня и даже до его отца или деда. Возможно, примерно с тех лет, когда умерла Вэй Ся, и больше не было тех, кто мог бы рассказать драконам об их наследии, а значит, было достаточно передавать ограниченные знания. Или случилось что-то еще. Когда он спросил об этом у самой Вэй Ся, та подтвердила: случилось. В Пристани Лотоса произошел пожар. Для всех вокруг — загорелись лишь несколько отдаленных построек, не имеющих особой ценности. Для тогдашнего главы клана — катастрофа, которой не было равных, потому что в этих невзрачных павильонах содержалась тайная библиотека клана. Бросившись спасать ее, он неудачно споткнулся, ударился головой об опорную балку и сгорел вместе с домом. Глядя на злорадный оскал духа, Вэй Ин понимал, что к оному пожару Вэй Ся имела непосредственное отношение. И, скорее всего, к «неудачному спотыканию» главы тоже.       — Уж не Цзян ли Шэньян его звали? — предположил он. И ничуть не удивился, когда она засмеялась.       Что ж, тогда все становилось предельно понятно: как раз набравшийся силы и очень злой дух умерщвленной лун-нюй начал свой путь разрушения клана с того, что лишил его знаний. Несомненно, Цзян Шэньян успел что-то передать своему наследнику, но вряд ли все. И наверняка не помнил всего сам, иначе не кинулся бы спасать старые свитки, а восстановил бы прочитанное по памяти. Ну, или там не только о драконьих рабах было, даже скорее всего не только. Удивительно, как после такого клан смог оправиться и не потерять в силе. Хотя… Гусу Лань же смогли, да и что он знал о силе Юньмэн Цзян до этого? Во время правления Цзян Фэнмяня уже звучали шепотки о том, что Юньмэн Цзян — слабейший из Великих орденов, что среди его адептов давно не появлялись знаменитые заклинатели. Юй Цзыюань, к слову, и от этого ярилась: ее не воспринимали частью клана, хотя это именно она сама поставила себя наособицу, отказываясь называться госпожой Цзян; ее не считали какой-то выдающейся, несмотря на полученное еще в юности хао и мощь духовных сил.       История клана Цзян и ордена Юньмэн Цзян была, конечно, занятной, но Вэй Ин, честно признаться, устал от нее. С каждой новой деталью он чувствовал себя так, словно его облили дерьмом и добавляют еще и еще. Ощущать на плечах призрачный вес мести и сыновнего долга было тяжко. Еще более тяжко было судить свои поступки в свете узнанного. Беспамятные потомки — позор и поругание предкам. Интересно, что сделает вернувший себе память и кровную связь с Вэнь малыш Юань? Станет ли он мстить? И если да — то кому? Предпочтет забыть, кто он по крови, и продолжит быть Ланем? Вэньские предки от подобного точно в Диюе вой подымут такой, что на земле услышат!       Вэй Ину в этом плане было все же легче: у него была лишь одна цель для мести. Уничтожить главу Цзян — и дело, начатое Вэй Ся, свершится. Но сперва ему следовало освободиться от бремени и оков. Первое его все еще пугало, во втором он не был уверен, что получится. Но он был должен — ради своего дитя. Ради того, чтобы более ни один лун из рода Вэй не стал рабом.              ***              Близилось время цветения: стебель алого лотоса стал плотным и крепким, бутон на его вершине набух размером, наверное, с винный кувшин, и плотная чешуя серо-зеленых чашелистиков была готова лопнуть.       Время для Вэй Ина считал сяо Пэн. Он сам уже давно бы потерялся в том, какая луна пошла с момента его заточения. Он больше не разговаривал с Цзян Ваньинем и не слушал его разглагольствования, закрывая глаза с его приходом и открывая, лишь когда гасла печать перехода. Он принял решение и менять его не собирался, а вести разговоры с тем, кого уже приговорил к смерти, он мог только в далекой юности и на волне беспощадной ярости. Сейчас его месть лежала в рукаве закаленным и отточенным клинком, холодная и трезвая.       Вэй Ся сказала, что ему на время цветения и завязи потребуется гораздо больше сил, чем требовалось до того. И… притащила еще духов, увидев которые, Вэй Ин сперва обезъязычел, а потом принялся хохотать, словно помешанный. В крепкой хватке духа-хранителя покорно болталась блеклая шэнь Цзян Фэнмяня и бесновалась в бессильной ярости гораздо более яркая шэнь Юй Цзыюань. На вопрошающий взгляд отсмеявшегося Вэй Ина Вэй Ся только фыркнула:       — Власти над явным миром у меня ничтожно мало, только на подножку и хватит. Но мир духов здесь, в Озерном краю, подчинен мне во всей полноте. Поймать эту падаль после их смерти было нетрудно.       — Это что же, выходит, глава Цзян бестолку сжигает подношения в храме предков и молится пустым кускам дерева?       — Выходит, так. Теперь слушай внимательно, что ты должен сделать.       Он выслушал, слегка кривясь: ему предстояло поглотить эти шэнь, вместо со всеми их знаниями, памятью и помыслами, впитать всю высвобожденную ци и направить ее поровну цветку и в даньтянь. Стараясь не вслушиваться в захлебывающийся шелест голоса Юй Цзыюань, он сомкнул пальцы на том, что попало под них. Оказалось, зловредная Вэй Ся подсунула ему сбитые колтуном призрачные пряди. Что ж, хорошо хоть не горло или… иную часть. Чужая ци на вкус была похожа на перемолотый в пыль камень. А когда в разум хлынула чужая память, вкус отошел так далеко, что мгновенно забылся в попытках не выблевать все — и ци, и кровь, и внутренности. Такого он даже в детстве по помойкам не жрал, если продолжать сравнения с едой. Чужая шэнь истаивала в нем, а ему хотелось вернуться в прошлое и никогда не ходить с Цзян Фэнмянем, не попадаться на глаза той, что все эти годы знала, кто он, знала о цзянской крови в его жилах и ненавидела и боялась.       Когда пришло время Цзян Фэнмяня, Вэй Ина все-таки стошнило, правда, одной лишь слюной и желчью.       — Вэй Ся! Я тебя ненавижу! — пробулькал он, пытаясь отплеваться, повернув голову, насколько это было возможно.       — Зато теперь никаких светлых воспоминаний и иллюзий, малыш, — довольно проскрипела старуха.       Да уж… Никаких — зато понимание, что Цзян Фэнмянь от своего деда далеко не ушел по части грязных помыслов, кристальное.       А лотосы растут из грязи и тины, он это всегда знал.       Бутон раскрывался, сияя во тьме живым огнем.