Экстра. Выбор Лань Ванцзи

      Возвращаться в Юньшэн Бучжичу и получать заслуженный, как ни крути, нагоняй от дяди Лань Ванцзи не хотел. Не в том состоянии, в котором пребывал в последние три дня после расставания с загадочными Вэями из Хунляньху. Он и на меч-то вставал всего пару раз, чтобы переправиться через реки на пути или преодолеть невысокий перевал, не петляя по горной дороге. Все остальное время шел пешком, неторопливо и размеренно, пытаясь погрузиться в мир вокруг, но вновь и вновь возвращаясь в ту яньцзянскую гостиницу, в комнату на втором этаже с балконом, с которого открывался чудесный вид на закатную Чанцзян. А он тогда смотрел вовсе не на реку, бесстыдно пялился на отца и сына, забыв о пиале с замечательным травяным чаем, аромат которого так чудесно успокаивал.       Он в эти три дня не раз уже доставал мешочек со сбором и подносил к носу, решив, что не пойдет сразу на гору, а спустится в Цайи. И если Сычжуй и Вэнь Цюнлинь дома, разделит с ними этот чай, рассказав о встрече. И, может быть, о своих умозаключениях о перерождении души Вэй Ина.       Удивительно, но впервые за годы его сердце не стискивало железными обручами горя при мысли о покинувшем его чжицзы. Там, за ребрами, еще плескались боль и печаль, но теперь они больше не казались ему густыми водами Кровавого озера Фу-Мо, словно от этой странной встречи тоже посветлели и очистились. Остановившись на привал, он выбрал высокий обрыв над рекой, на котором вздымал ветви исполинский кедр. Его корни оплетали весь обрыв, удерживая его от обрушения в воду. Когда-то надежда Лань Ванцзи казалась ему такими же корнями, удерживающими его рассудок долгие тринадцать лет. А потом она рухнула… Отчего он все же остался жить?       Отчего тогда, прощаясь за стенами Юньпина, он подчинился решению Вэй Ина и не пошел с ним или хотя бы за ним, чтобы охранять украдкой? Было больно и горько осознавать, что всегда, всегда выбирал долг, а не любовь. И всегда подчинялся чужим решениям, даже когда казалось, что это не так. Пора было признать, что единожды надев узду, он никогда не был свободен. И таков удел всех Лань. Пора было подумать и спросить у своего янцзы, хочет ли он такого же, или все же выберет свободу и право если и не возродить клан Вэнь, то основать новый, под новым именем и знаменем.       Путь к Цайи занял у него еще неделю, в последний день, будучи уже в окрестностях Гусу, он послал Сычжую вестника и был искренне рад, когда получил ответного, с приглашением непременно зайти к ним с Вэнь Цюнлинем. Так что, пусть и не с легким сердцем, но прошел мимо начала тропы к Небесной лестнице, поворачивая на дорогу к озеру Билин.       Вэнь Цюнлинь поселился в предместьях Цайи уже лет восемь как, успел основательно обжиться, развести роскошный огород и сад, обзавестись клиентами: аптекари города чуть не за бороды друг друга брали, узнавая, что кто-то из них успел первым скупить урожай у этого травника. Лет пять назад к скромному домишке в две комнаты спешно пристроили еще две, в которых поселились очень тихая женщина с изуродованным ожогами лицом и ее дочь лет десяти. Лань Ванцзи не выспрашивал, откуда Цюнлинь и Сычжуй их притащили, не пытался лезть в чужую жизнь. Только и узнал, что какое-то отношение к Вэням обе имеют. Сейчас А-Си было уже пятнадцать, и Лань Ванцзи в свои редкие визиты в этот дом все же успел заметить, что дева расцвела, и это цветение не осталось незамеченным его янцзы. Об этом тоже стоило поговорить с Сычжуем: все-таки, он уже не юноша, а взрослый муж, пора… пора обзаводиться семьей.       Одна тема вытекала из другой, как ручьи из озера, в итоге сливаясь в главный вопрос, который он непременно задаст в этот раз. ***       Когда он, вежливо стукнув по звонкой дощечке у ворот, вошел во двор, его уже встречали. И один только взгляд на вышедшего вперед мужчину все сказал ему гораздо яснее тысяч слов. На Сычжуе не было ланьских одеяний, не было ленты, даже следа от нее, что неизбежно остается на лбу, если носить ее и снять совсем недавно, тоже не было. Значит, ленту Сычжуй снял уже давно.       — Ифу, — он поклонился спокойно и с достоинством, давая понять: не чувствует вины и в своем решении твердо уверен.       — Сычжуй.       — Идемте, вы с дороги, стоит отдохнуть. Ужин готов, мы ждали вас, ифу.       Лань Ванцзи последовал за ним, отмечая, что дом прирос еще немного: появился эрфан с восточной стороны дома, именно туда, в гостевые покои, Сычжуй его и вел. Там уже ждала парящая под талисманами бадья и ведра с холодной водой, чистое полотно и домашние одежды. Его приглашали остаться не на один вечер, и он недолго колебался, прежде чем приглашение принять.       Ужинали в тишине, на крытом лане перед кухней, потом женщины удалились, оставив их обсуждать дела. Лань Ванцзи по привычке сперва искал слова внутри, в сердце, остальные ждали, не мешая ему.       — Сычжуй… Ты уже выбрал ши, которой назовешься? — наконец, снизал слова в нужном порядке, глядя на воспитанника, почти сына.       Понимал: это все-таки будет не «Лань», но и не «Вэнь». Здесь, в этом городе, где помнят, кто пригнал в Билин Водорожденный Омут, слишком близко к Облачным Глубинам, называться Вэнем все еще опасно, даже спустя четверть века. Но и Ланем Сычжуй быть не может, только не после всего, что он узнал и вспомнил.       — Да, ифу. Гуан.       Лань Ванцзи изобразил вопрос, как смог, впрочем, Сычжуй был мастером читать его, пожалуй, даже лучше, чем некогда — брат, он понял, улыбнулся и кивнул:       — Как в вашем хао.       Где-то в груди у Лань Ванцзи тонко запела тронутая словами янцзы струна, потеплели уши. Было приятно, что Сычжуй выбрал такую ши.       — Я выправлю бумаги и принесу.       Сычжуй обозначил благодарный поклон, не поднимая головы, поторопился сказать:       — Ифу, после того я хотел бы объявить помолвку. И… вы ведь все еще мой ифу, я прошу у вас благословения на брак.       — Вэнь Си? — ради проформы уточнил Ванцзи.       — Да, ифу.       — Помолвка на год, не меньше. Сяо-Си еще слишком юна, Сычжуй.       Янцзы закивал, краснея и не поднимая глаз. Лань Ванцзи был в нем уверен, воспитание Сычжуй все-таки получал на его глазах, так что ничего предосудительного не совершит за этот год. Как раз и сам Ванцзи соберет своему воспитаннику достойный подарок к свадьбе.       — Лань-цзунчжу, не сердитесь, что Сычжуй вот так?.. — подал голос Вэнь Нин.       — Нет. Я знал, что так будет. Ждал этого уже давно. И… А-Нин, хоть здесь меня не называй цзунчжу, — это вообще вырвалось само, удивив не только Вэнь Цюнлиня, но и самого Ванцзи. А потом он подумал: все верно. Здесь, в этом доме, среди этих людей он разве глава Лань? Нет, кто угодно, только не это.       — Как же мне называть вас, Ханьгуан-цзюнь?       Кольнуло болью, напомнив почему-то то самое прощание у стен Юньпина.       — Цинцзягун? — предложил он, чувствуя, что почти улыбается.       А Вэнь Нин все же научился справляться с застывшим в смерти лицом, получше, чем Лань Ванцзи со своим живым. Замешательство и после — робкая радость нашли на нем свое отражение достаточно явно. К тому же, кажется, он угадал: Вэнь Цюнлинь то ли приходился Вэнь Си и ее матери каким-то родичем, то ли взял их под свое покровительство и действительно мог теперь считаться сватом Лань Ванцзи.       Как же причудливо судьба перевивала нити в удивительном узоре человеческих жизней. И как хорошо, что с течением лет он научился принимать каждый прихотливый извив в нем как должное, а не пытаться насильно привести к некоему придуманному кем-то порядку.       — Может быть, выпьем чаю? — повисшую смущенную тишину прервал его мудрый Сычжуй, и Лань Ванцзи вспомнил о мешочке с травами, который специально переложил из рукава дорожного цзяньсю в рукав домашнего шэньи.       — Я принес очень вкусный сбор, — сказал он, выкладывая мешочек и придвигая к себе чабань, что традиционно значило: гун-фу ча в этот раз проводит он. Конечно, ему следовало уступить это право Сычжую, как хозяину дома, но тот лишь кивнул и улыбнулся, показывая, что не против, если ифу займется чаем.       Чахэ — в форме лодки и с крохотной фигуркой лодочника на одном конце — заполнилась травяным сбором, распространяющим удивительный аромат, и Вэнь Цюнлинь вдруг подался вперед, изумленно ахнув:       — Лань-цинцзягун, где вы взяли этот чай?!       Ванцзи отставил словно бы и не полегчавший мешочек, посмотрел на чахэ и снова на Вэнь Нина, не понимая, что его так взволновало.       — В Яньцзяне я встретил мужчину и мальчика, они были похожи на Вэй Ина, как родичи, и назвались Вэями, но то было другое «Вэй». Я провел с ними вечер, и они угостили меня этим чаем и дали немного с собой… Что такое, А-Нин?       Вэнь Нин лишь покачал головой, прикрывая лицо ладонями, потом отнял их и посмотрел с явной тревогой:       — Сколько раз вы пили этот чай, мастер Лань?       — Один. Хотел разделить его с вами и берег.       — Что же… Взгляни, Сычжуй, вот перед тобой легенда: Лимин дэ У Шулин Ча.       — Тот самый, действие которого пытались повторить Лани своим «Очищением сердца»? — теперь и Сычжуй заинтересованно подался вперед, рассматривая россыпь сушеных цветков, скрученных стеблей и листьев, сморщенных кусочков корней или плодов.       Лань Ванцзи решительно не видел в содержимом чахэ ничего легендарного. Впрочем, он так и не стал знатоком чаев, подобно дяде, и на запах и вид мог отличить не более двух десятков самых распространенных.       — А-Нин, поясни.       Вэнь Цюнлинь выдохнул и сел прямо, складывая руки на коленях, принимая отрешенный и торжественный вид:       — В библиотеке нашего клана хранился рецепт особого снадобья, способного исцелить душу человека, страдающего от неразделенной любви или чрезмерной скорби по ушедшему. Снадобье это именовалось «Рассветный туман», и как туман на рассвете, оно постепенно размывало болезненные воспоминания, уводило их на самое дно памяти, стирая остроту, чтобы с течением времени человек мог встретить новые чувства. Более трехсот лет никто не мог создать это снадобье, даже имея подробный и четкий рецепт без иносказаний и купюр, потому что половину трав, входящих в него, больше невозможно было найти.       — Невозможно? Почему?       — Потому что это должны были быть духовные травы, выросшие либо на Небесной горе, либо в местах, где обитали благие духи — луны, цилини, фэны или луани. В Поднебесной видели цилиня полтысячи лет назад, а луна — как раз те самые триста. Лекарь, заваривавший «Рассветный туман» в последний раз, писал, что травы для снадобья он выменял именно у луна.       Ванцзи прикрыл глаза, сжав в пальцах рукава. Вэй Лимин — Вэй Лимин… Значит, «в некотором роде совершенствующийся, но полный бездарь»?       — Первая чашка ласкает мои сухие губы и горло,       Вторая разбивает стены грусти моего одиночества,       Третья ищет высохший ручей моей души, в поисках истории пяти тысяч легенд.       С четвертой из меня испаряется боль прежней несправедливости.       Пятая очищает мои мышцы и кости.       С шестой я словно достигаю обители бессмертных.       Седьмая дает такое наслаждение, которое я едва могу вынести.       Свежий ветер подхватывает мои крылья, и я лечу к горе Пэнлай, — процитировал Вэнь Нин. — Тот господин Вэй, что одарил вас этим чаем, должен был сперва спросить, хотите ли вы забвения прежних чувств!       Он явно был сердит, но Лань Ванцзи лишь покачал головой:       — Если ты прав, мой друг, и он был луном, его желание одарить меня исцелением простительно. Духовные создания мыслят иначе, я не могу винить его.       — А стоило бы. Потому что желание облагодетельствовать тайком или силой еще никого не доводило до добра.       Помолчав, Ванцзи печально вздохнул:       — Я понимаю его. Во мне самом сейчас зреет желание напоить этим чаем брата.       На несколько фэнь Лань Ванцзи позволил себе погрузиться в царство Нанькэ, представляя: вот Лань Сичэнь, позабыв о своих ранах сердца и души, выходит из уединения, вот он возвращает ему титул цзунчжу и вновь становится свободен… Вот он прилетает в Озерный край и разыскивает Хунляньху, чем бы оно ни было, и господина Вэй Лимина… Додумывать дальше он не стал, потому что не стал бы поить брата волшебным чаем и снимать с себя ответственность за клан и орден. Он снова стоял перед выбором: долг или свобода, и…       — А-Нин, сохрани это снадобье у себя. Сычжуй, какой чай ты предложишь заварить сегодня? — взглянув в глаза воспитаннику, он нашел там лишь понимание и тепло принятия.       Выбор был сделан.

完事大吉