Эпилог

      Главе Лань не подобало многое. Например, сбегать из резиденции тайной тропой через стену, оставив по себе лишь безупречно внятное, написанное исключительной каллиграфией и на дорогой бумаге послание в четыре знака сяочжуань: 有气无力 . Или снимать подобающие главе одежды и украшения, сменив на старые, потрепанные, но еще целые одеяния обычного адепта. Или заматывать рукоять меча, слишком хорошо известного в цзянху, неброской полосой ткани. Или сидеть в дешевой цзюгуани, есть дешевые дяньсини с рыбой и речными раками, яйцом и зеленым луком. К слову, уже четвертую порцию.        И вряд ли главе Лань подобало пялиться при этом, едва не пронося закуску мимо рта, на вошедших в цзюгуань мужчину и мальчика, даже если они так… так непристойно и вызывающе красивы.        Но Лань Ванцзы сделал все это и продолжал делать. В смысле, продолжал пялиться, словно кто-то взял его глаза и приклеил их к этой паре. Благо, посмотреть было на что. Мужчина в темно-алых и зеленых шелковых одеждах, расшитых на удивление скромно серебряной нитью узором «водная рябь», носил на поясе изящный тонкий меч в ножнах из рыбьей кожи, так полно гармонирующий с его обликом, что казался его неотъемлемой частью, как и гуань из белого нефрита, украшенная резьбой в виде играющих карпов, и простенькая деревянная зан, контрастирующая с украшающей ее навершие крупной зеленоватой жемчужиной. Детали его облачения, если рассматривать их по-отдельности, казались совершенно несочетаемыми, но вместе производили впечатление утонченной насмешки над окружающими. И уже позже, после одежд и меча, в глаза бросалась невероятная длина его волос, которые, если присмотреться, были свернуты втрое и подвязаны алой лентой на затылке. Этот человек, несомненно, был совершенствующимся высокого ранга, но Лань Ванцзи, в силу своего положения хорошо знакомый со всеми мастерами цзянху, склонялся к тому, что это был кто-то из неизвестных ему Бессмертных. Впрочем, ему и известна была лишь одна: Баошань-саньжэнь. Остальные, если и были, скрывались гораздо лучше и учеников в мир не отпускали, если и имели.       Мальчик рядом с ним был одет гораздо скромнее, в неброское, уже не единожды испачканное пылью, травой, фруктами и ягодами, тиной и пыльцой цветов, одеяние, какие носят любые дети горожан небольшого достатка, однако Лань Ванцзи отметил: вместо матерчатых лю или се на его ножках были добротные кожаные сапожки, расшитые шелком, а хвостики-колечки завязаны такими же алыми лентами, как у его старшего спутника, и их концы были расшиты серебром в знаках благопожеланий. Будь он менее наблюдателен, решил бы, что мастер-заклинатель подобрал себе будущего ученика. Но лица мужчины и мальчика поражали сходством утонченных черт, пусть у ребенка они еще немного скрывались за детским жирком, и глаз: столь темных, что можно было принять их за черные, но стоило свету упасть на лицо ребенка, дыхание Лань Ванцзи пресеклось, а внутренности словно стиснуло когтистой лапой яогуая: эти глаза были прозрачными, как чистая вода, бликующая над устланным серебряным песком дном! И он видел в своей жизни такие глаза лишь один раз, очень, очень давно, кажется, в прошлой жизни.       Чтобы остаться на месте, не броситься к ним, Лань Ванцзи сжал край стола ладонью, старательно подышал на счет. И слушал звонкий голосок малыша, который совсем, совершенно не был похож на другого малыша, много-много лет назад, но и похож тоже:       — Деде, деде, я хочу ту бабочку!       Мужчина присел на корточки перед ним, ничуть не заботясь о чистоте своего наряда, достал из рукава платок и принялся оттирать с мордашки пятнышко чего-то липкого, наверное, сиропа с танхулу:       — А-Цзи, будь послушным мальчиком, давай сперва поедим и отдохнем в прохладе. Твой старый деде уже не может поспевать за тобой, он устал.       Лань Ванцзи видел детей, достаточно, чтобы вообразить, что сейчас начнутся капризы и слезы… И он снова был обманут в ожиданиях, потому что мальчик потянулся к отцу и крепко обвил его ручками за шею, принимаясь гладить ладошкой прижатые лентой волосы:       — Конечно, а-де, мы отдохнем. Ты посиди, я сам закажу кушать!       Люди отвлекались от своих мисок и пиал на эту сцену, кто-то умиленно вздыхал, кто-то принимался так же пялиться на красавца, подобного яркому фэну, случайно залетевшему в курятник. Кто-то бормотнул: «Вот она, сыновняя почтительность, моим бы оболтусам такую!»       А Лань Ванцзи без дыхания и проблеска мысли смотрел на улыбку, немного озорную и лукавую, что выгибала губы мужчины и превращала его глаза в полумесяцы, преображая незнакомое лицо…        — Хорошо, жемчужинка моя, как скажешь. Закажи своему старику острый тысячерыбный суп, вонтоны с креветками и кисло-сладкую свинину. И выбери, что захочешь съесть сам. А я пока присяду. Вон там, смотри, рядом с господином-заклинателем в бело-синем, есть как раз две свободные дяньтоу.       Сердце Лань Ванцзи замерло на мяо и зашлось бешеным стуком, отдающимся в ушах так, что он не расслышал обращенных к нему слов приблизившегося мужчины, только резко кивнул, догадываясь, что тот спросил, можно ли занять место за его столом. Совладать с взбесившимися чувствами было ничуть не легче, чем вручную передвинуть гору Тайшань, и все же он справился. И даже заговорил первым, ну, если не считать того вопроса:       — Господин — совершенствующийся?       Мужчина отвлекся от внимательного наблюдения за сыном, который, чуть подпрыгивая от собственной важности, делал заказ ласково усмехающейся хозяйке цзюгуани, той явно хотелось потрепать ребенка по пухлой щечке, но взгляд его отца удерживал от этого.       — Что? Ах, простите, господин, простите мою невежливость! — он снова улыбнулся, и эта улыбка была подобна острой стреле, без промаха пронзившей бедное сердце Ванцзи. — Этот не представился! Вэй Лимэнь из Хунляньху, в каком-то роде, наверное, совершенствующийся, хотя этот — полный бездарь, так что не принадлежит ни к какому ордену. А господин, верно, из Лань?        — Лань Ванцзи, — представился, внимательно вглядываясь в лицо, но в темных, бездонных глазах не мелькнуло и тени узнавания.        — Господин Лань здесь на охоте? — всего лишь вежливый интерес, ничего более.       — Путешествую.        — О, мы с А-Чжу тоже! — оживился собеседник.        Ванцзи удивился: неужели, он неправильно расслышал имя мальчика?        — Вэй Чжу, мой сын, — тем временем представил ему подскочившего вприпрыжку к столу ребенка мужчина. Малыш был явно очень горд собой, но все-таки справился и уморительно-серьезно поклонился:       — Приветствую господина заклинателя!       — Но этот юный господин уже прямо сейчас желает, чтобы его звали взрослым именем учтивости, — Вэй Лимэнь улыбнулся и взъерошил сыну челку. — Да, Вэй Минцзы?       — Но, деде, когда все слышат мое имя, меня принимают за девочку! — слегка выпятил нижнюю губу мальчик.       Сердце Ванцзи заходилось болью пополам с надеждой.       Двенадцать лет назад заклинатель-саньжэнь по имени Чэнь бесследно растворился на просторах цзянху, словно порыв ветра. Лань Ванцзи, тогда еще не ставший главой ордена, лишь помогавший дяде вместо ушедшего в затвор брата, не мог уделять должное время его поискам и обратился к вернувшимся в Гусу Вэнь Цюнлиню и Лань Сычжую. И едва не скончался тогда на месте, услышав, что живой мертвец уже некоторое время не чувствует связи со своим создателем. Вэнь Нин предложил отправиться на поиски, Лань Сычжуй вызвался идти с ним… Прошло еще какое-то время, пока Лань Ванцзи не понял, что его воспитанник не просто так возвращается в Юньшэн все реже и реже. Сычжую не хотелось входить в дом тех, кто принимал живейшее участие в уничтожении его кровных родичей, и не вернул себе родную фамилию он лишь из уважения к нему, своему наставнику и почти приемному отцу. Но прошение об уходе в странствия подал, и Ванцзи сделал все, чтобы дядя это прошение подписал.        Потом брат решил окончательно отказаться от этого мира и подписал отречение в пользу Лань Ванцзи, и дела клана и ордена навалились на него с мощью лавины, сметающей на своем пути все, от валуна в десять тысяч цзиней весом до кряжистой сосны на склоне. Внезапная весть о пропавшем без вести главе Цзян, потом – еще более внезапная – о его возможной гибели, когда адепты Юньмэн Цзян нашли переломленный у основания Саньду и раздавленный колокольчик Цзян где-то на самой границе Озерного края – и больше никаких следов. Клан Цзян был признан погибшим, орден расформирован, адепты как-то очень быстро разошлись по другим орденам. Единственным, кто не верил в смерть Цзян Ваньиня, продолжая его искать, был Цзинь Жулань. Он так увлекся своими поисками, что проморгал, как его лишили статуса наследника, и главенство в ордене Ланьлин Цзинь перешло к нынешнему главе клана, троюродному брату Цзинь Гуаншаня.       Лань Ванцзи отслеживал все эти пертурбации постольку-поскольку, потому что это был долг главы клана – следить за внешней политикой и вовремя реагировать на события. Но отслеживать судьбу каждого адепта ему не требовалось, и он о бывшем наследнике Цзинь не расспрашивал. Лишь немногим интереснее ему была судьба земель Цзян, которые очень хотели подгрести под себя все окрестные кланы, но… В Юньмэне заклинателей встретил императорский наместник и объявил, что Озерный край отныне находится под рукой Сына Неба, а всяких проходимцев из цзянху просят удалиться туда, откуда они пришли. Каким бы заманчивым ни был этот кусок, пытаться вырвать его из пасти Дракона Поднебесной было смертельно опасной затеей, и заклинатели отступились, втайне ожидая, что к ним все равно рано или поздно обратятся за помощью с нечистью… Не дождались до сих пор.       Вэнь Нин и Лань Сычжуй так и не нашли ни единого следа Вэй Ина или Чэнь-саньжэня. Все это время Лань Ванцзи жил больше по привычке и потому, что глубоко в душе еще теплилась надежда. Сейчас, глядя на этих отца и сына, он думал: может быть, если с Вэй Ином что-то случилось, его душа все равно нашла путь обратно, пусть и вот так, переродившись и забыв прошлое? А что фамилия тоже Вэй… Но не то «Вэй», ему не составило труда уловить отличия в тонах. Фамилия этих Вэев писалась иным иероглифом.        — Мы с деде тоже путешествуем! — открыто делился мальчик, устроившись пока что не на дяньтоу, а на коленях у отца. — Мы оставили бабушку и тетушку Мулань и дядюшку Пэна на хозяйстве, и навещаем дальних родичей!        Правильно, и, наверное, очень хорошо, что у маленького Вэй Чжу была семья. Большая и дружная, далеко не бедная, судя по всему, семья, скорее всего, торговцев, расселившаяся вдоль Чанцзян. Может быть, рожденный у неодаренных, он никогда не станет заклинателем, пойдет по стопам отца, научится у него владеть мечом и вести дела… Лань Ванцзи этого будет достаточно: знать, что новую жизнь его Вэй Ин проживет в достатке и спокойствии. Ведь будет? «Не будь алчным. Не скорби без меры».        — Господин Лань, выпьете со мной вина? — улыбнулся ему Вэй Лимэнь.       — Я не пью вино, — покачал головой Ванцзи. — Но если вы будете пить вино, а я — чай, то с радостью разделю с вами этот вечер.       — Договорились, господин Лань! В Яньцзяне мы проездом, здесь нет наших родичей, поэтому мы сняли комнату в «Белом карпе». Приглашаем вас полюбоваться закатом над Чанцзян, с нашего балкона прекрасный вид.       — Я приду, господин Вэй, — пообещал Ванцзи, закончил трапезу и поскорее сбежал, чтобы дать Вэям пообедать, а себе — время прийти в более уравновешенное состояние духа, и до вечера медитировал в лесу за городской стеной. Почти удачно.        Почти, потому что все равно его сердце билось слишком сильно, когда смотрел на них, ловил промельк искренней улыбки, столь похожей на улыбку Вэй Ина, что у старшего, что у младшего, когда смотрел в их глаза, принимая придвинутую детской рукой пиалу с ароматным травяным настоем.        — Это чай бабушки Ся, — важно сказал ему Вэй Чжу. — Он очень полезный.              ***              Прощаясь с заклинателем у ворот, Вэй Ин улыбнулся: травы Вэй Ся не отнимали память одним махом, но действовали медленно и исподволь. Через несколько дней боль Лань Ванцзи начнет стихать, а воспоминания о Вэй Ине — уходить глубже и терять остроту и четкость. В рукаве заклинателя покоился подарок: зачарованный мешочек с понравившимся ему сбором, и трав там было достаточно, чтобы через несколько лет сердце и душа человека освободились от слишком болезненной старой привязанности. А там, может быть, глава Лань однажды посмотрит вокруг и увидит кого-то, кто с радостью пойдет рядом с ним по тропе самосовершенствования, разделяя и радости, и трудности на равных.        — Прощай и будь счастлив, Лань Чжань, — тихий шепот утонул в шуме волн великой реки.