Первый рейс в никуда.

Ступени автобуса отозвались под ногами Минхо усталым металлическим лязгом, будто само железо сочувствовало его желанию просто исчезнуть. Салон встретил его запахом сырых сидений и тусклым, болезненно-желтым светом, в котором каждая снежинка на его плече казалась крошечным ледяным шрамом. Минхо прошел в самый конец, туда, где темнота за окном была гуще, надеясь, что сегодня его одиночество останется незамеченным. Минхо сидел на холодном сиденье, и казалось, мороз сковал его тело прямо через ткань пальто. Он безнадежным взглядом глядел в глубь улицы, где стекло автобуса стояло прозрачной, но непреодолимой преградой, отделяющей его от настоящего мира и несбывшихся мечтаний. Огни фар промелькнули в отражении — единственный шанс поймать мимолетное спокойствие, но и его он упустил. Минхо знал: даже если он разобьет это стекло, он всё равно провалится в ту же пустоту, в которой давно потерял себя. Тишину, пахнущую пылью и одиночеством, разорвал бесцеремонный звук. В салон, спотыкаясь о собственные ноги, ввалился парень. Он принес с собой запах ледяного ветра и какую-то нелепую, живую энергию, которая совершенно не вписывалась в этот похоронный вечер. Незнакомец обвел салон взглядом и, вопреки здравому смыслу, направился прямо к задним сиденьям. Он плюхнулся рядом, заставив старую пружину дивана жалобно скрипнуть. — Тяжелый вечер, да? — парень заговорил негромко, но его голос прозвучал слишком звонко в этой пустоте. — Автобусы в такой мороз всегда ходят, как назло, редко. Минхо даже не вздрогнул. Только пальцы на коленях чуть сильнее сжали ткань брюк. Он продолжал смотреть в окно, чувствуя, как чужое тепло начинает медленно просачиваться сквозь его броню. — Мы знакомы? — голос Минхо прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки на морозе. — Лично — нет, — парень не сдался, он повернулся к нему всем корпусом, и Минхо краем глаза заметил его яркую шапку. — Но я часто вижу тебя на этой остановке. Ты всегда один. Я подумал… может, тебе просто не с кем поговорить? Меня зовут Джисон. Джисон не отстранился. Напротив, он зашуршал в кармане куртки, выуживая что-то маленькое. Этот звук — сухой, металлический хруст фольги — показался Минхо оглушительным в пустом салоне, где только старый мотор надсадно гудел, пытаясь согреть замерзшее железо. — Знаю, что не согревают, — тихо отозвался Джисон. Он не смотрел на Минхо, будто давая ему право не прятать взгляд. — Но иногда нужно просто перебить вкус плохого дня. Он протянул руку. На широкой ладони, подрагивающей от дорожной тряски, лежала узкая пластинка мятной жвачки. Серебристая обертка поймала тусклый свет салонной лампы и на мгновение вспыхнула, как крошечное зеркало. — Возьми. Она мятная. Знаешь, когда внутри всё горит от злости или холода, мята помогает сделать первый нормальный вдох. Минхо замер. Он смотрел на эту жвачку так, будто это было не угощение, а граната с выдернутой чекой. Его ладонь, спрятанная в рукаве, невольно сжалась. Ему хотелось оттолкнуть эту руку, выкинуть этот серебристый мусор и снова уткнуться в свое безопасное, ледяное окно. Но тепло, исходящее от Джисона, было слишком осязаемым. Оно пугало и манило одновременно. Медленно, почти через силу, Минхо протянул свою холодную руку. Его пальцы на мгновение коснулись горячей кожи Джисона — короткий разряд, столкновение двух миров. Он забрал жвачку, чувствуя, как фольга мгновенно перенимает холод его кожи. Минхо медленно сжал пальцы, пряча серебристый прямоугольник в кулаке. Фольга неприятно впилась в кожу, но эта острая грань помогала ему не провалиться в то самое «никуда», о котором он думал минуту назад. — Зачем? — голос Минхо прозвучал глухо, почти надтреснуто. Он всё еще не смотрел на Джисона, боясь увидеть в его глазах жалость. — Зачем ты тратишь на меня своё время? На этой остановке полно людей, которым твоя болтовня нужнее. Джисон негромко фыркнул и откинулся на спинку сиденья. Пружина под ним снова скрипнула, нарушая гнетущий гул мотора. — На этой остановке полно людей, — согласился он, разглядывая свои поношенные кеды, на которых таял снег. — Но только ты один выглядишь так, будто тебя забыли забрать из зимы. Знаешь, это чувство… когда ты кричишь в пустоту, а она даже эхом не возвращает тебе твой голос. Минхо вздрогнул. Ком в горле, который он так старательно игнорировал, вдруг разросся, мешая сделать полноценный вдох. Слова Джисона попали прямо в ту самую трещину в его «стеклянной преграде». — Я не кричу, — почти шепотом выдавил Минхо. — Я давно перестал. Джисон на мгновение замолчал, а потом мягко добавил: — Вот именно поэтому я здесь. Чтобы ты вспомнил, как звучит твое имя, когда его произносит кто то другой. Минхо хотел огрызнуться. Хотел сказать, что его имя не нуждается в чужих голосах, но слова застряли где-то в груди, превратившись в горячий, колючий ком. Он чувствовал, как этот «камень» в горле разрастается, перекрывая кислород, делая невозможным даже простой вдох. В глазах вдруг стало нестерпимо горячо. Одна-единственная слеза, тяжелая и предательская, сорвалась с ресниц и медленно покатилась по бледной щеке, оставляя за собой обжигающий след в этом ледяном салоне. — Эй… ты чего? — голос Джисона мгновенно изменился. В нем больше не было беззаботности, только испуг и тихая, растерянная нежность. Он подался вперед, сокращая те несколько сантиметров, что еще разделяли их миры. — Прости, я… я что-то не то сказал? Почему ты плачешь, Минхо? Минхо открыл рот, пытаясь вытолкнуть хотя бы короткое «уйди», но горло сковало судорогой. Он только хрипло, надрывно выдохнул, так и не издав ни звука. Его «десять замков» не просто открылись — они плавились под этим внимательным взглядом. Он чувствовал себя обнаженным, выставленным на витрину со всеми своими шрамами. В этот момент автобус, будто почувствовав его отчаяние, резко дернулся. П-и-и-и-к. Высокий, режущий уши звук валидатора и визг тормозов разрезали тишину. Пневматические двери со свистом распахнулись на какой-то случайной, боковой остановке, обдав салон облаком морозного пара. Это был его шанс. Его единственный путь назад, в привычную темноту. Минхо сорвался с места так резко, что жвачка в его кулаке едва не выпала. Он не смотрел на Джисона. Не видел его протянутой руки. Он просто выскочил в открытый зев дверей, прочь от этого тепла, от этого голоса, от самого себя. Снег тут же ослепил его, а двери за спиной захлопнулись с тяжелым вздохом, отрезая его от последнего рейса, в котором он впервые за долгое время почувствовал себя живым.