Осколки и антисептик.

Гул школьного коридора во время перемены напоминал Минхо рой рассерженных ос. Звуки ударялись о кафельные стены, множились и вонзались в виски острой дробью. Голова раскалывалась, а разбитая еще дома губа пульсировала, напоминая о каждом тяжелом слове матери. Он старался идти вдоль стены, вжав голову в плечи, мечтая лишь об одном — стать прозрачным. Но сегодня удача была не на его стороне. — Эй, Ли! — резкий окрик заставил его вздрогнуть. — Ты чего такой кислый? Опять в своем мусоре копался? Минхо не успел обернуться, как сильный толчок в плечо впечатал его в холодную поверхность шкафчика. Металл отозвался глухим, издевательским звоном. Группа парней из параллели, тех самых, что всегда чувствовали чужую слабость, как акулы — кровь, обступили его плотным кольцом. — Смотри-ка, у него и губа лопнула, — один из них, кажется, Чонин, брезгливо поморщился. — Что, мать снова перепутала тебя с боксерской грушей? Или ты сам об бутылку приложился? Хохот одноклассников больно резанул по ушам. Минхо сжал кулаки, чувствуя, как в кармане брюк шуршит та самая фольга от жвачки, которую он не решился выбросить. Это было единственное теплое воспоминание, и сейчас, в этом кругу ненависти, оно казалось насмешкой. — Заткнитесь… — выдохнул он, едва шевеля губами. — Что ты там вякнул? — Чонин схватил его за воротник, дергая на себя. — Повтори, выродок. Минхо не стал повторять. Он просто резко дернулся, вырываясь, и рванул в сторону туалета, не оглядываясь на летящие в спину оскорбления. Ему нужно было смыть эту грязь. Ему нужно было просто перестать существовать хотя бы на пять минут. Дверь туалета захлопнулась, отсекая издевательский смех и гул перемены. Минхо едва не упал на колени перед раковиной, судорожно вцепившись пальцами в холодный фаянс. Он включил ледяную воду, подставив под неё лицо. Вода обжигала разбитую губу, смывая кровь и соль слез, которые он так отчаянно пытался сдержать. В отражении заляпанного зеркала он видел себя — загнанного, сломанного, с красными пятнами на шее от чужих рук. Сзади послышались тихие шаги. Минхо инстинктивно вжал голову в плечи, готовясь к новому удару или насмешке. — Эй, — голос был незнакомым. Мягким, глубоким и странно спокойным. — Ты как? Сильно задели? Минхо резко обернулся, вытирая лицо рукавом. В дверном проеме стоял Феликс. Тот самый новенький с веснушками, который всегда казался Минхо каким-то слишком «искусственным» в своей правильности. Сейчас Феликс не улыбался. Он смотрел прямо, без тени жалости, которая обычно так бесила Минхо. — Чего тебе? — выплюнул Минхо, хотя его голос предательски дрогнул. — Пришел посмотреть на местное посмешище? Уходи. Мне не нужны зрители. Феликс не сдвинулся с места. Он медленно достал из бокового кармана рюкзака маленький пластиковый флакон. — У тебя кровь не останавливается, — просто сказал он, делая шаг ближе. — Если занесешь грязь, разнесет всё лицо. Он протянул руку с антисептиком. Минхо смотрел на этот флакон с опаской, как на ловушку. Он привык, что за любым добрым жестом следует подвох. Но в глазах Феликса была какая-то странная, стерильная пустота — он не требовал объяснений, не спрашивал «кто это сделал?» и не пытался утешить. Он просто предлагал лекарство. Минхо помедлил, а потом рывком выхватил флакон. Его пальцы на секунду коснулись теплых пальцев Феликса — и это касание было совсем другим, не таким, как у Джисона. Если Джисон был пожаром, то Феликс был ровным, тихим светом лампы. — Спасибо, — почти неслышно бросил Минхо, отворачиваясь к зеркалу. — Я верну… завтра. — Оставь себе, — Феликс кивнул и вышел так же тихо, как и зашел. — У меня еще есть. ——————————————————————— Голос учителя доносился до Минхо словно через слой ваты. Он сидел на последней парте, стараясь слиться с серой стеной, но кожей чувствовал давящие взгляды. Кто-то оборачивался, шептался, бросая короткие смешки; кто-то смотрел с холодным любопытством, как на диковинное насекомое, попавшее в банку. Эти взгляды настораживали, лишали последних сил. Минхо опустил голову так низко, что кончик носа почти касался бумаги. Его пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение стерильного холода от флакона Феликса, потянулись к уголку тетради. Он начал медленно, с каким-то методичным упорством загибать край листа. Раз. Еще раз. Бумага хрустела, подчиняясь его воле. В этом простом действии было что-то успокаивающее. «Зачем он это сделал?» — мысль о Феликсе пульсировала в такт разбитой губе. Феликс был странным. Он не вписывался в систему этой школы, где каждый либо бил, либо убегал. Его антисептик сейчас лежал в кармане, тяжелый и безмолвный, как талисман. Но стоило Минхо закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывала вчерашняя сцена. Яркая шапка Джисона, его нелепая уверенность и та самая жвачка. Минхо резко загнул угол листа так сильно, что бумага надорвалась. «Он не придет сегодня, — подумал он, и сердце болезненно сжалось. — После того, как я сбежал… после того, как он увидел мои слезы… нормальные люди не возвращаются к таким, как я». Ему было страшно, что Джисон придет. И еще страшнее — что его там не будет. Острый край надорванного листа больно уколол палец, напоминая: всё в его жизни рано или поздно ломается. Как эта тетрадь. Как его губа. Как он сам. ——————————————————————— Минхо шел, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел. Тревога пульсировала в висках, а раздражение на весь мир жгло горло. Снег под подошвами хрустел так громко, что казалось, этот звук разносится на километры, выдавая его местоположение. Ему хотелось оглохнуть. Ему хотелось исчезнуть. Впереди маячил знакомый силуэт. Джисон. Он шел легко, размахивая руками, но как только заметил Минхо боковым зрением, тут же сбавил темп. Он дождался, пока Минхо поравняется с ним, и тут же начал кружить рядом, как назойливая муха. — О, привет! Ты сегодня какой-то совсем хмурый, — Джисон заглядывал ему в лицо, не замечая, как Минхо сжимает кулаки. — Слушай, а ты видел, что в столовой сегодня поменяли расписание? И вообще, ты подготовился к тесту по химии? Я вот ни черта не понял в этих формулах... Кстати, у тебя губа... это из-за того, что ты вчера так быстро убежал? Ты упал? Минхо молчал. Он уткнулся взглядом в хрустящий снег, стараясь не слышать этот поток слов. Глупые вопросы. Бессмысленные звуки. Они впивались в его воспаленный мозг, как мелкие иголки. Ему казалось, что Джисон специально издевается, делая вид, что всё нормально. — ...и Феликс сказал, что ты... — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ! — выкрикнул Минхо, резко останавливаясь. Голос сорвался, превратившись в хриплый лай. Джисон замер на полуслове, испуганно отпрянув. В его глазах отразилось искреннее недоумение. — Тебе делать нечего?! — Минхо сделал шаг вперед, наступая, и его взгляд горел недобрым, лихорадочным огнем. — Ты думаешь, мне есть дело до твоей химии или столовой? Ты лезешь со своими вопросами, как будто мы друзья, но ты ничего не знаешь! Ты просто шум, Джисон! Громкий, пустой, раздражающий шум! Убирайся к своему Феликсу, к своим булочкам, к своей нормальной жизни и оставь меня в покое! Мне тошно от твоего голоса! В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Джисон стоял неподвижно, и его улыбка медленно сползала с лица, оставляя только растерянность и глубокую, незаслуженную обиду. После своего крика Минхо сам шуганулся собственного голоса, который прозвучал слишком дико в этой морозной тишине. Он не стал ждать ответа — просто молча поплелся дальше, еще сильнее уткнувшись носом в воротник, стараясь спрятать лицо от всего мира. Хруст снега под ногами казался ему оглушительным, как будто каждый шаг выдавал его разбитость. Когда они наконец дошли до остановки, в глаза бросился лишь пустой горизонт и удаляющиеся красные огни. Они опоздали. Из-за ссоры, из-за криков, из-за него самого. Минхо замер перед расписанием рейсов. Пальцы в карманах сжались в кулаки, когда он увидел цифры: следующий автобус будет не скоро. Совсем не скоро. Он отчаянно выдохнул, и облачко пара тут же растворилось в сумерках. Лицо Минхо болезненно прихмурилось, он начал нервно перебирать ногами с места на место, не зная, куда деть себя от этого холода — внешнего и того, что грыз его изнутри. Джисон стоял чуть позади, в тени козырька. Он немного принахмурился, ожидая, что Минхо сейчас снова сорвется, снова начнет кричать, отталкивая его еще дальше. Но он не ушел. — Давай я тебя провожу? — тихий, дрожащий голос Джисона разрезал тишину. В нем не было злости, только какая-то нелепая, упрямая забота. Внутри Минхо в этот момент будто всё остановилось. Он замер, перестав топтаться. Весь его гнев, весь яд, который он только что выплеснул, наткнулись на эту простую фразу. Хан всё еще предлагал помощь. После всего. Он не хотел оставлять его здесь одного на морозе ждать целый час. Минхо медленно повернул голову, глядя на Джисона сквозь щелку в воротнике. — Пошли, — почти неслышно выдохнул он. Они шли по узким тропинкам, зажатым между серыми пятиэтажками. Свет из окон падал на снег желтыми пятнами, но в этих окнах теплилась чужая, уютная жизнь, к которой Минхо не имел никакого отношения. Джисон шел рядом, с любопытством разглядывая знакомые повороты — он жил всего в паре кварталов отсюда, но этот район казался ему сейчас каким-то иным, более мрачным. Заметив, что Минхо больше не кричит и не ускоряет шаг, Джисон решился. Его «синдром спасателя» снова подал голос: «Нужно просто достучаться. Еще один вопрос, и лед тронется». — Слушай, — тихо начал Джисон, стараясь подстроиться под ритм Минхо. — А чем ты занимаешься, когда не в школе? Ну, может, рисуешь или музыку слушаешь? У тебя такой взгляд... будто ты всегда в какой-то своей мелодии. Минхо не ответил. В его голове в этот момент набатом била другая мысль: «Ключи. Я взял ключи? Хоть бы она спала. Пожалуйста, пусть она просто спит». Каждое слово Джисона об «увлечениях» или «хобби» впивалось в него раскаленной иглой. Какая ирония — Джисон спрашивает о музыке, когда Минхо лихорадочно соображает, не придется ли ему сегодня ночевать в подъезде, если мать опять в ярости. Внутри него всё кричало от ужаса перед дверью квартиры, но лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из того же серого льда, что лежал под ногами. — Я просто… я правда хочу узнать тебя получше, — продолжил Джисон, принимая молчание за задумчивость. — Расскажи хоть что-нибудь. Что тебе нравится? Минхо остановился так резко, что Джисон едва не врезался в него. Они стояли перед облезлым, темным подъездом. — Мне нравится тишина, Джисон, — почти шепотом произнес Минхо, и в его глазах Джисон на секунду увидел не покой, а дикую, первобытную усталость. — Такая тишина, в которой не слышно, как бьются бутылки об пол. Ты об этом хотел узнать? ——————————————————————— Дверь подъезда встретила Минхо привычным холодом и запахом сырости. Джисон, неловко переступив с ноги на ногу, негромко попрощался — в его голосе больше не было навязчивой веселости, только какая-то притихшая, надломленная забота. Он развернулся и медленно поплелся в сторону своего дома, втягивая голову в плечи от усиливающегося мороза. Минхо взялся за тяжелую ручку двери, но так и не потянул её на себя. Вместо того чтобы скрыться в «безопасной» темноте подъезда, он замер под бетонным навесом. Фонарь над входом противно гудел и мигал, выхватывая из сумрака летящие хлопья снега. Минхо чуть высунулся из тени, не сводя взгляда с удаляющейся спины Джисона. На улице было уже совсем темно. Дворы превратились в лабиринт из черных теней и глубоких сугробов, где фиг пойми, что могло случиться. В груди Минхо шевельнулось странное, неосознанное волнение. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы Джисон обернулся, но в то же время до смерти боялся быть замеченным за этим шпионажем. Он стоял неподвижно, как изваяние, пока яркая шапка Хана не превратилась в крошечную точку, а затем и вовсе не растворилась в мареве метели. Только когда последний звук шагов Джисона затих, Минхо позволил себе глубоко выдохнуть. Он поправил на шее ванильно-серый шарф, кончики которого всё еще хранили тепло рук Феликса, и почувствовал себя окончательно запутавшимся. Один дал ему лекарство, другой — проводил до самого ада. И оба они теперь были частью его разрушающегося мира. Минхо обернулся к двери. За ней его ждала мать, тишина или крики. Но в кармане всё еще лежала та самая мятная жвачка, и это было единственным, что давало ему силы нажать на ручку. Минхо вставил ключ в замочную скважину с замиранием сердца. Он поворачивал его медленно, молясь, чтобы механизм не издал ни звука, чтобы петли не скрипнули, чтобы этот вечер закончился просто тишиной. Но стоило ему приоткрыть дверь, как в лицо ударил тяжелый, спертый запах дешевого табака и перегара. В прихожей не горел свет, но в дверном проеме кухни маячил темный силуэт. — Явился? — голос матери был хриплым, пропитанным ядовитой горечью. Она медленно вышла в коридор, пошатываясь, и щелкнула выключателем. Тусклая лампочка под потолком болезненно ударила Минхо по глазам. — Где тебя черти носили, выродок? Опять со своими «дружками» по подворотням терся? Минхо не ответил. Он замер, не снимая пальто, глядя в пол, где на линолеуме плясали грязные тени. Его пальцы в кармане судорожно сжали мятную жвачку. — У меня нет друзей, — почти неслышно выдохнул он. — Врешь! — она сделала резкий шаг вперед и больно схватила его за подбородок, заставляя поднять голову. Её пальцы пахли чем-то кислым и старым. — От тебя несет чужим теплом. И что это на тебе? — она грубо дернула за край ванильно-серого шарфа. — Откуда у тебя такая дорогая тряпка? Украл? Или кто-то пожалел уродца? Минхо попытался отстраниться, но она только сильнее впилась ногтями в его кожу, прямо возле разбитой губы. — Ты думаешь, если наденешь чистую вещь, то перестанешь вонять этой квартирой? — она издевательски хохотнула, и этот звук полоснул Минхо по нервам. — Ты — это я. Такая же грязь. И никто тебя не полюбит по-настоящему, когда узнает, из какой ямы ты вылез. Тебя выбросят, Минхо. Как только наиграются в доброту — выбросят на помойку. Она с силой толкнула его в грудь. Минхо не удержался на ногах и повалился на пол, ударившись плечом о косяк. В голове зашумело, а перед глазами поплыли черные пятна. — Пошел с глаз моих, — бросила она, возвращаясь в кухню. — Чтобы завтра к утру тебя здесь не было. Минхо не встал сразу. Он лежал на холодном полу, чувствуя, как внутри всё окончательно рассыпается на острые осколки. Он достал из кармана жвачку — фольга была смята, почти раздавлена. Слова матери «тебя выбросят» эхом отдавались в ушах, смешиваясь с образом Джисона на остановке и спокойным взглядом Феликса. Он заполз в свою комнату и закрыл дверь на щеколду. В темноте он нащупал губами край той самой жвачки. Мята обожгла язык холодом, но она не могла перебить вкус крови и той ненависти, которой он только что надышался.