Глава 8. Диалоги

      Четвёртый звонок. Пятый. Шестой.       Они приходили нерегулярно – через восемь дней, через четырнадцать, через шесть. Всегда ночью, всегда после полуночи, всегда с нового номера. Коды зон менялись: Филадельфия, Ричмонд, Балтимор, Норфолк, Уилмингтон. Одноразовые телефоны, купленные за наличные, уничтоженные после использования. Каждый раз – тот же голос. Те же 112 герц. То же «добрый вечер, агент Роу». То же «спокойной ночи» в конце.       Даниэль вёл журнал. Не в рабочем компьютере – в блокноте, от руки, мелким почерком. Дата, время, длительность, код зоны, краткое содержание. После каждого звонка – анализ: что нового, что подтвердилось, что изменилось.       Звонки удлинялись. Четвёртый – четыре минуты. Пятый – пять с половиной. Шестой – почти восемь. Чистильщик говорил больше. Не потому что Даниэль давил – наоборот, он научился молчать в нужных местах, задавать вопросы короткие и точные, как скальпельные надрезы. Голос реагировал на точность. На тупые, общие вопросы – замолкал. На конкретные, неожиданные – раскрывался. Как замок, который подчиняется не силе, а правильной комбинации.

***

      Четвёртый звонок. Фрагмент.       – Вы сказали, что пытаетесь что-то почувствовать. Вы пробовали другие способы?       Пауза. Три секунды.       – Определите «другие».       – Не убийство. Что-нибудь ещё. Спорт, наркотики, секс, искусство. Что-нибудь, что вызывает ощущения у обычных людей.       – «У обычных людей». Вы уже классифицируете меня как необычного.       – Вы убили десять человек. Это по определению необычно.       – Справедливо. – Пауза. – Да. Я пробовал. Всё из вашего списка, кроме наркотиков – я не хочу терять контроль над химией мозга, он и так работает не так, как должен. Спорт – ничего. Механическая нагрузка, мышечная усталость, но никакого эмоционального отклика. Секс – функциональный акт, не более. Как приём пищи. Тело реагирует, но «я» – нет. Искусство... – ещё пауза, длиннее, – искусство я изучал долго. Музыка, живопись, литература. Я могу проанализировать структуру симфонии Малера и объяснить, почему четвёртая часть Девятой вызывает у слушателей слёзы. Но сам я ничего не слышу. Только звуковые волны.       Даниэль записал: *«Малер. Девятая. Он не просто "пробовал" искусство – он его изучал. Систематически. Как исследователь, который знает, что феномен существует, но не может его воспроизвести.»*

***

      Пятый звонок. Фрагмент.       – Вы знакомы со шкалой Хаэра?       Даниэль моргнул. PCL-R – Psychopathy Checklist Revised. Стандартный инструмент диагностики психопатии, разработанный Робертом Хаэром. Двадцать параметров, максимальный балл – сорок, порог клинической психопатии – тридцать.       – Да, – сказал он. – Знаком.       – Я проходил её. Самостоятельно. Несколько раз, в разные годы. И каждый раз получал разный результат – потому что знаю правильные ответы. Это проблема вашего инструментария, агент Роу: он полагается на честность респондента. А человек, который набирает тридцать баллов по шкале Хаэра, по определению не способен быть честным. Парадокс.       – Вы изучали психологию, – сказал Даниэль. Не вопрос.       – Я изучал себя. Психология – инструмент. Как ваш ViCAP – просто база данных. Я прочитал Хаэра, Кеклена, Лайкена, Клекли. «Маска нормальности» – знаете эту книгу?       – Клекли. Тысяча девятьсот сорок первый год.       – Вы тоже читали. Хорошо. Клекли описывает психопата как человека в маске – внешне нормального, внутренне пустого. Красивая метафора. Неточная. Маска подразумевает, что под ней что-то есть. У меня под маской – ничего. Не скрытый монстр, не подавленные эмоции, не травма. Просто – отсутствие.       – Вы самодиагностировались, – сказал Даниэль.       – В двенадцать лет. Когда понял, что не чувствую того, что чувствуют другие дети. Мне понадобилось ещё три года, чтобы найти правильные книги. И ещё пять – чтобы принять, что это не исправить.       Даниэль записал: «Самодиагностика в 12 лет. Осознанное изучение собственного расстройства с подросткового возраста. Уровень самоосознания – экстраординарный. Это не типичный психопат: типичный не изучает Клекли и не обсуждает PCL-R. Это – учёный, который родился с дефектом и решил его документировать вместо того, чтобы лечить. Потому что знает – лечения нет.»

***

      Шестой звонок. Фрагмент.       – Могу я задать вам неудобный вопрос, агент Роу?       – Вы уже задавали неудобные вопросы.       – Этот – более личный.       Пауза. Даниэль сказал:       – Задавайте.       – Когда вы приезжаете на место преступления и видите то, что я оставляю, – что вы чувствуете?       Даниэль молчал. Четыре секунды. Пять.       – Профессиональный интерес, – сказал он.       – Это ложь. Не грубая – но ложь. Профессиональный интерес не заставляет человека летать в другие штаты в выходные за свой счёт. Не заставляет искать пятна герметика под раковинами в заброшенных мотелях. То, что вы делаете, – это не работа. Это – потребность. Вам нужно понять меня. Не поймать – понять. Разница.       Тишина.       – Вы ведь не звоните мне, чтобы я вас поймал, – сказал Даниэль.       – Нет.       – Тогда зачем?       – Потому что вы – единственный человек, который задаёт правильные вопросы. Остальные спрашивают «как» и «когда». Вы спрашиваете «зачем». И у меня нет ответа. Но мне... – пауза, самая длинная за все шесть звонков, одиннадцать секунд, – ...мне нужно, чтобы кто-то продолжал спрашивать.       Даниэль записал потом, на кухне, в четыре утра, перечитывая свои заметки:       «"Мне нужно." Первый раз – слово "нужно". Не "хочу", не "интересно", не "любопытно". Нужно. Потребность. У человека, который утверждает, что ничего не чувствует, появилась потребность – в разговоре. Со мной.»

***

      Квартира – маленькая, чистая, безликая. Стены белые, мебель минимальная: стол, стул, кровать, шкаф. Ничего личного – ни фотографий, ни книг на полках, ни посуды в раковине. Квартира человека, который здесь не живёт, а хранится.       Он сидит за столом. Телефон – одноразовый, ещё тёплый – лежит перед ним. Через минуту он вынет SIM-карту, сломает её пополам и выбросит телефон в мусорный контейнер на соседней улице. Через два дня купит новый. Ритуал.       Но сейчас – минута между звонком и уничтожением. Он сидит и смотрит на стену.       Стена белая. Пустая. Как всегда.       Но что-то изменилось. Не снаружи – внутри. Там, где всегда была пустота – ровная, привычная, как гул холодильника, который перестаёшь замечать, – что-то сдвинулось. Не эмоция. Не мысль. Что-то промежуточное. Как тень от предмета, которого ещё нет – предмет не появился, но свет уже изменил угол, и место для тени уже есть.       Он не знает, как это назвать. Он знает названия для всего: ангедония, алекситимия, аффективная уплощённость, дефицит эмпатии, сниженная реактивность миндалевидного тела. Всё это – слова из книг, которые он прочитал, чтобы описать себя. Но для этого – для того, что сейчас – слова нет.       Ему задали вопрос. Он ответил. Ему задали ещё один. Он ответил снова. И в промежутке между вопросом и ответом – на долю секунды, на мгновение, которое невозможно измерить, – стрелка дёрнулась. Не так, как дёргается от чужой боли – резко, коротко, и сразу обратно. Иначе. Медленнее. Мягче. Как будто кто-то тронул поверхность воды кончиком пальца, и пошла рябь – слабая, едва заметная, но – рябь.       Он смотрит на стену ещё тридцать секунд. Потом вынимает SIM-карту, ломает, встаёт и выходит.       На улице – ночь. Холодная, чистая, пустая. Как он сам.       Почти.

***

      Седьмой звонок. Восьмой. Девятый.       Даниэль перестал считать дни между ними. Раньше он отмечал в блокноте: «9 дней», «14 дней», «6 дней». Теперь просто ждал. Звонок приходил – и он отвечал. Звонок не приходил – и он лежал в темноте и перечитывал записи прошлых разговоров, как перечитывают письма.       Темы менялись – или, точнее, расширялись. Первые звонки были о фактах: кто, что, зачем. Теперь – о вещах менее осязаемых.       Седьмой звонок: природа сознания. Голос спросил, верит ли Даниэль в свободу воли. «Если мой мозг устроен так, что я не чувствую эмпатии, – я выбираю не чувствовать? Или меня лишили выбора до рождения?» Даниэль ответил: «Вы выбираете, что делать с тем, что вам дано.» Пауза. «Красивый ответ. Непроверяемый.»       Восьмой звонок: система правосудия. Не как мотив – как тема для разговора. Голос знал статистику: процент оправдательных приговоров, рецидивизм среди досрочно освобождённых, среднее время отбытого срока по категориям преступлений. Цифры – точные, без эмоциональной окраски. Как будто читал доклад на конференции. Даниэль спросил: «Вы когда-нибудь чувствовали гнев по отношению к системе?» Ответ: «Нет. Гнев – это эмоция. Я констатирую неисправность. Неисправные системы производят неисправные результаты. Я не ремонтирую систему. Я работаю с результатами.»       Девятый звонок: одиночество. Даниэль не планировал эту тему – она возникла сама. Голос спросил, есть ли у Даниэля семья. «Сестра и племянник,» – ответил Даниэль, и тут же пожалел, что сказал это, – потому что информация о близких в разговоре с серийным убийцей была не просто неосторожностью, а безумием. Но голос не стал развивать тему. Вместо этого: «У меня никого нет. Это не жалоба – это факт. Одиночество подразумевает, что ты скучаешь по людям. Я не скучаю. Я просто – один.»       Даниэль записал это и подчеркнул. «Я просто один.» Не одинокий – один. Разница, которую голос проводил осознанно: одиночество – это эмоция, «быть одному» – это состояние. Он не страдал от отсутствия людей. Он вообще не знал, что их отсутствие – это то, от чего можно страдать.       Он это осознавал. Осознавал – и не мог остановиться.       Фрост заметила. Не звонки – о них она не знала. Но что-то другое: изменение в нём самом. Даниэль и раньше был сосредоточен, но теперь его сосредоточенность стала иной – направленной не наружу, на дела и отчёты, а внутрь, на что-то, чего никто не видел. Он присутствовал на совещаниях, но его взгляд иногда уходил – на секунду, не больше, – и в этот момент он был не здесь.       – Роу, – сказала Фрост однажды после совещания. Все уже вышли, они остались в конференц-зале вдвоём. Кофейные стаканы на столе, разбросанные папки, экран проектора, всё ещё светящийся последним слайдом. – Всё в порядке?       – Да.       – Ты уверен? – Она не повысила голос, не изменила тон. Но что-то в её взгляде сказало: я спрашиваю не из вежливости.       – Да, Диана. Всё в порядке.       – Потому что я замечаю вещи, Даниэль. Это моя работа – замечать. Ты присутствуешь на совещаниях, но иногда – на секунду, не больше – тебя здесь нет. Ты потерял вес. Ты приезжаешь раньше всех и уезжаешь последним, но количество закрытых дел не увеличилось. Что-то забирает твоё время. Я не спрашиваю – что. Я спрашиваю: ты в порядке?       – Я в порядке, – повторил Даниэль. И улыбнулся – коротко, профессионально. Улыбкой, которую Фрост, при её наблюдательности, должна была прочитать как «спасибо за заботу, но всё хорошо».       Она посмотрела на него ещё три секунды. Потом кивнула и вышла.       Даниэль стоял в пустом конференц-зале и думал о том, что он – впервые за двенадцать лет – солгал начальнику. Не по мелочи, не по формальности. По существу. У него был активный контакт с серийным убийцей, и он скрывал его от бюро. Это было не просто нарушение протокола – это была карьера, репутация, свобода. Если Фрост узнает – его отстранят. Если не узнает, но дело вскроется потом – его уволят. Если Чистильщик убьёт ещё кого-то, пока Даниэль ведёт свои ночные разговоры вместо того, чтобы подключить технические службы, – это будет на его совести.       Он знал всё это. Взвешивал каждый вечер, ложась в кровать и глядя на телефон. И каждый вечер – решал продолжать.       Потому что никто другой не мог делать то, что делал он. Никакая техническая группа, никакой перехват, никакой протокол не заставил бы Чистильщика говорить. Он говорил с Даниэлем – и только с Даниэлем. И каждый разговор приносил информацию, которую невозможно было получить другим путём: возраст, образование, психологический профиль, мотивацию, самоосознание. С каждым звонком Чистильщик становился менее призрачным и более реальным – не имя, не лицо, но контур. Голос, который знал Малера и Клекли, который в двенадцать лет диагностировал себя по книгам, который говорил «спокойной ночи» без единой эмоции – и, может быть, именно поэтому имел в виду каждое слово.       И – Даниэль не мог себе в этом признаться вслух, но блокнот был честнее его – с каждым звонком разговоры становились важнее, чем расследование. Не «вместо» – но «больше, чем».       Десятый звонок. Поздний, длинный – двенадцать минут. Они говорили о природе боли. О том, как мозг обрабатывает болевой сигнал и почему одни люди кричат, а другие молчат. О том, что боль – единственный универсальный язык: её понимают все, независимо от языка, культуры, интеллекта. О том, что Чистильщик видит боль как информацию, а Даниэль – как результат. И о том, что оба, возможно, неправы.       Когда линия оборвалась – привычным «спокойной ночи, агент Роу», – Даниэль сидел на кухне с остывшим кофе и смотрел на свои записи. Пять страниц за один разговор. Он перечитал последнюю строчку, которую написал машинально, пока слушал:       «Жду следующего звонка.»       Три слова. Он смотрел на них и понимал: это не запись аналитика. Это – дневник.