Глава 12. Кейт

      Суббота. Март. Первый тёплый день после зимы – тот обманчивый, ненадёжный вашингтонский март, когда утром десять градусов и солнце, а к вечеру снова ноль и ветер с Потомака. Но утром – солнце, и этого достаточно.       Даниэль ехал к Кейт.       Она жила в Арлингтоне, в двухэтажном доме с палисадником и флагштоком у крыльца – не из патриотизма, а потому что Оуэн захотел флаг, когда ему было девять, и Кейт не смогла отказать. Флаг провисел шесть лет и выцвел до бледно-голубого, но Оуэн не разрешал его менять. «Это мой первый флаг, мам. Он исторический.»       Даниэль припарковался у дома в одиннадцать. Через лобовое стекло он видел палисадник – аккуратный, с подстриженными кустами и клумбой, которую Кейт пыталась оживить каждую весну и которая каждую зиму сдавалась. В этом году в клумбе уже зеленело что-то – нарциссы, кажется. Кейт не сдавалась.       Он вышел из машины, и входная дверь распахнулась до того, как он дошёл до крыльца.       – Дядя Дэн!       Оуэн стоял в дверях – пятнадцать лет, на полголовы выше, чем в последний раз. Или Даниэль так давно не приезжал, что разница накопилась. Мальчик был в футболке «Nationals» и шортах, босиком, несмотря на март, и улыбался так, как улыбаются люди, которые по-настоящему рады тебя видеть.       – Когда ты успел вырасти? – спросил Даниэль.       – Ты просто давно не приезжал, – ответил Оуэн. Без упрёка – констатация. Простая, детская, честная. Как пощёчина тёплой ладонью.       – Виноват. Исправлюсь.       – Мама на кухне. Она делает лазанью. Сказала, если ты спросишь – это не из магазинной коробки.       – Я не сомневался.

***

      Кейт стояла у плиты в фартуке с надписью «I don't need a recipe, I need a miracle» – подарок Даниэля на прошлое Рождество. Духовка гудела, на столе – миска с салатом, нарезанный хлеб, бутылка красного.       Она обернулась, когда он вошёл, и на секунду – на одну короткую секунду – её лицо дрогнуло. Что-то мелькнуло в глазах: тревога, облегчение, нежность – всё сразу. Потом она улыбнулась, и всё стало нормально.       – Дэн. Живой.       – Живой.       Она подошла, обняла его – коротко, крепко, по-сестрински. Пахла базиликом и тем кремом, который покупала в аптеке за углом. Знакомый запах. Запах дома, которого у Даниэля не было, но который существовал – здесь, в Арлингтоне, в двухэтажном доме с выцветшим флагом.       – Ты худой, – сказала она, отстраняясь.       – Ты каждый раз это говоришь.       – Потому что ты каждый раз худой. Садись. Лазанья через двадцать минут.       Даниэль сел за кухонный стол. Тот же стол, за которым они обедали, когда Оуэну было три года и он размазывал пюре по столешнице. Тот же стол, за которым Кейт плакала, когда разводилась с Марком – отцом Оуэна, который уехал в Сиэтл и звонил раз в полгода. Тот же стол, за которым Даниэль сидел на каждом семейном ужине последние десять лет.       – Вино? – спросила Кейт.       – Рано.       – Никогда не рано. – Она налила два бокала, поставила один перед ним. – Пей. Ты выглядишь как человек, которому нужен бокал вина в одиннадцать утра.       Даниэль взял бокал. Пригубил. Красное, мягкое, с привкусом чего-то тёплого.       – Хорошее.       – Соседка порекомендовала. Тайлер... – Кейт осеклась. Быстро, едва заметно. Потом продолжила: – Соседка. Из углового дома.       Даниэль заметил. «Тайлер» – имя, которое Кейт начала и оборвала. Мужское имя. Кто-то новый.       – Кейт.       – Что?       – Ты встречаешься с кем-то?       Она посмотрела на него – с выражением человека, пойманного на краже конфеты. Потом рассмеялась – нервно, тихо, прикрыв рот ладонью.       – Ладно. Да. Его зовут Тайлер. Мы встречаемся два месяца. Он нормальный. Работает в страховой компании. Скучный, надёжный, говорит «спасибо» официантам. Всё, что ты хотел бы услышать.       – Оуэн знает?       – Оуэн познакомился с ним на прошлой неделе. Сказал «ок» и ушёл к себе в комнату. В переводе с подросткового – одобряет.       Даниэль кивнул. Хотел спросить больше – фамилию, адрес, историю. Профессиональная деформация. Он проверял бы любого мужчину рядом с Кейт – и она это знала, и именно поэтому не рассказала раньше.       – Я рада, Дэн, – сказала Кейт. Тише. – Мне было... одиноко. После Марка. После всего. Оуэн – замечательный, но ему пятнадцать, ему друзья важнее мамы. И ты... ты приезжаешь раз в месяц. Не упрёк – факт. Мне нужен кто-то рядом.       – Я понимаю, – сказал Даниэль. И он действительно понимал. Одиночество – он знал его вкус. Только его одиночество было другим: выбранным, привычным, профессиональным. Одиночество Кейт – было навязанным, и она заслуживала лучшего.       – Я рад за тебя, – добавил он. И это тоже было правдой.

***

      После лазаньи – действительно не из коробки, с домашним соусом бешамель и тремя видами сыра – Оуэн утащил Даниэля на задний двор.       – Дядя Дэн, у меня новая подача. Смотри.       Он взял мяч и перчатку – ту самую Wilson A2000, слегка потемневшую от использования, с пятном грязи на ребре – и встал на импровизированную «горку»: пластиковое ведро, перевёрнутое вверх дном. Размахнулся – длинно, с закруткой – и бросил.       Мяч ударил в перчатку Даниэля с сухим щелчком. Сильно. Точно.       – Карвбол, – сказал Оуэн. – Тренер показал на прошлой неделе. Я тренируюсь каждый день.       – Хороший бросок, – сказал Даниэль. – Только локоть держи выше. Вот так. – Он показал. – И не закручивай запястье слишком рано – вращение должно начинаться в момент выпуска, не раньше.       – Откуда ты знаешь? Ты же не играл.       – Я читал.       Оуэн засмеялся.       – Конечно. Ты всё читал.       Они бросали мяч полчаса. Солнце стояло высоко, март притворялся маем, на соседнем дворе кто-то стриг газон, и звук газонокосилки смешивался с щелчками мяча о кожу. Даниэль ловил – и каждый раз, когда мяч ударял в ладонь, чувствовал то же простое, неинтеллектуальное удовольствие, что и на дне рождения Оуэна. Тяжесть мяча. Отдача в кисти. Лицо мальчика – сосредоточенное, серьёзное, а потом – расплывающееся в улыбке после удачного броска.       В какой-то момент Оуэн промахнулся – мяч улетел через забор к соседям. Они перелезли вместе, нашли мяч в кустах сирени, и Оуэн рассказывал, как в прошлом сезоне забросил мяч на крышу гаража и лазил за ним с лестницей, пока Кейт не видела. Даниэль слушал и смеялся – настоящим смехом, не вежливым, не контролируемым. Грудным. Таким, от которого болит живот. Он не помнил, когда смеялся так в последний раз.       Потом они сидели на крыльце, и Оуэн пил колу, а Даниэль – воду, и солнце садилось за домами, и тени удлинялись, и всё было – нормально. Просто нормально. Дядя и племянник на крыльце. Мяч и перчатка. Суббота в марте.       – Дядя Дэн, – сказал Оуэн, ставя банку на ступеньку. – Ты придёшь на игру на следующей неделе? Среда, четыре часа. Мы играем против «Арлингтон Иглз». Я в стартовом составе. Питчер.       – Приду.       – Правда? – И в этом «правда» было всё: надежда и привычка к разочарованию. Отец обещал и не приходил. Дядя обещал и... иногда приходил.       Даниэль повернулся к нему. Посмотрел в глаза – тёмные, серьёзные, материнские.       – Я приду, Оуэн. В среду, в четыре. Буду сидеть на трибуне и кричать так громко, что ты попросишь меня уйти.       Оуэн фыркнул.       – Ладно. Только не кричи «давай, малыш». Мне пятнадцать.       – Я буду кричать «давай, мистер Хейл». Официально.       – Хейл – это фамилия папы. Мама вернула девичью. Теперь я – Оуэн Роу. Как ты.       Даниэль замер. Он не знал этого. Кейт не сказала. Оуэн взял её фамилию – их семейную фамилию. Роу.       – С каких пор? – спросил он.       – С прошлого лета. Я сам попросил. – Оуэн пожал плечами, как будто это было мелочью. Но это не было мелочью, и они оба знали. – Мне больше нравится. И тренер говорит, «Роу» лучше звучит, когда объявляют состав.       Даниэль ничего не сказал. Он протянул руку и положил ладонь Оуэну на плечо – коротко, молча. Мальчик не отстранился.

***

      Вечером – кофе на кухне. Оуэн ушёл наверх, в свою комнату, надел наушники и включил что-то громкое. Через потолок доносился глухой бас – ритмичный, как пульс дома.       Кейт мыла посуду. Даниэль сушил – полотенцем, тарелку за тарелкой. Ритуал, который они делали вместе с детства, в доме родителей, когда мама ещё была жива.       – Дэн, – сказала Кейт, не оборачиваясь. Руки в пене, голос тихий, чтобы Оуэн не услышал, хотя через наушники он не слышал ничего.       – М?       – Тебе нужна помощь?       – С чем?       – Я не знаю с чем. Если бы знала – помогла бы. Но я вижу, что с тобой что-то происходит. Уже давно. Не работа – что-то другое. Или работа, но не такая, как обычно. Ты приезжаешь – и ты здесь, с нами. А потом ты уходишь в себя – на секунду, не больше – и тебя нет. Как будто ты слушаешь что-то, чего мы не слышим.       Даниэль поставил тарелку в сушилку. Медленно, аккуратно.       – Я справлюсь, – сказал он.       – Это не ответ.       – Это единственный ответ, который у меня есть.       Кейт обернулась. Руки мокрые, пена на запястьях. Посмотрела на него – долго, прямо, как умела только она. Как мама. Как человек, который знает тебя тридцать пять лет и видит каждую трещину.       – Хорошо, – сказала она. – Но если тебе понадобится – я здесь. Всегда. Ты знаешь?       – Знаю.       – Ладно. – Она улыбнулась – мягко, грустно. Вернулась к раковине. – Подай мне вон ту кастрюлю.

***

      Девять вечера. Даниэль стоял у входной двери, застёгивая куртку. Кейт облокотилась о дверной косяк, скрестив руки.       – Спасибо за лазанью, – сказал Даниэль.       – Спасибо, что приехал. Оуэн счастлив. Он не скажет – ему пятнадцать, – но он счастлив.       – Среда, четыре часа, – сказал Даниэль. – Я запомнил.       – Я знаю, что запомнил. Вопрос – приедешь ли.       – Приеду.       Кейт обняла его – снова крепко, снова коротко. Базилик и крем.       – Береги себя, Дэн.       – Ты тоже. И... этот Тайлер. Если он обидит тебя – скажи мне.       – Чтобы ты что? Составил на него психологический профиль?       – Это как минимум.       Она засмеялась. Он вышел на крыльцо. Воздух остыл – март вспомнил, что он март. Сел в машину, включил двигатель, посмотрел в зеркало заднего вида.       В окне второго этажа горел свет – комната Оуэна. Мальчик стоял у окна и махал. Наушники на шее, одна рука поднята. Простой жест – привет или прощание. Универсальный. Детский.       Даниэль поднял руку в ответ. Подержал – секунду, две. Потом включил передачу и медленно выехал на улицу.       В зеркале заднего вида дом уменьшался – палисадник, флагшток, крыльцо, свет в окне. Оуэн уже отошёл от окна, но свет горел. Дом Кейт. Дом, в котором пахло лазаньей и базиликом. Дом, в котором мальчик с фамилией Роу бросал карвбол на заднем дворе. Дом, который был единственным местом, где Даниэль чувствовал себя не «агентом Роу», а просто – Дэном.       Он выехал на шоссе. Включил радио – джаз, что-то негромкое, – и выключил. Ехал в тишине. Впервые за недели тишина не была невыносимой. Она была – другой. Тёплой. Наполненной. В ней были голос Оуэна, смех Кейт, щелчок мяча о перчатку, запах лазаньи и фраза «Теперь я – Оуэн Роу. Как ты.»       Даниэль улыбнулся. Просто так. Без причины, без анализа, без подтекста. Впервые за месяцы – без подтекста.       На полпути домой зазвонил телефон. Рабочий – другого у него теперь не было. Даниэль посмотрел на экран, ожидая увидеть Кейт – «ты добрался?», как она всегда спрашивала.       Не Кейт. Не неизвестный номер. Не Ли.       Фрост.       В десять вечера субботы. Фрост никогда не звонила по субботам. Никогда – за семь лет.       Даниэль ответил. Улыбка исчезла с его лица до того, как он успел это заметить.       – Роу? – Голос Фрост. Другой. Не рабочий, не формальный, не ровный. Не тот голос, которым она говорила «иди домой, Даниэль» три недели назад. Другой. Тот, которого он никогда у неё не слышал. – Ты за рулём?       – Да.       – Остановись.