Глава 14. Тишина

      Даниэль позвонил Фрост в понедельник утром.       – Мне нужен отпуск.       – Сколько?       – Не знаю.       Пауза. Даниэль слышал, как Фрост дышит – ровно, размеренно. Потом:       – Бессрочный. Я оформлю. Даниэль...       – Спасибо, Диана.       Он повесил трубку до того, как она успела сказать что-нибудь человеческое. Он не мог выдержать ничего человеческого. Не сейчас.

***

      Первая неделя.       Квартира. Диван. Телевизор – включённый, но с выключенным звуком. Картинки сменялись: новости, реклама, сериал, новости. Даниэль смотрел и не видел. На экране мелькали лица – живые, подвижные, говорящие. Люди, у которых были проблемы, радости, скандалы, погода. Людям было дело до мира. Даниэлю – нет.       Пиво – сначала по одной бутылке вечером, перед сном, который не приходил. Потом по две – одна на диване, вторая в ванной, потому что в ванной были стены, а стены держали. К четвергу – четыре. Он перестал мыть бутылки и ставить в мусорное ведро – они стояли рядом с диваном, как маленькая армия. К воскресенью – виски. Он не любил виски, никогда не любил, но пиво перестало работать. «Работать» – значит, заполнять пространство между мыслями, чтобы мысли не соприкасались. Потому что когда они соприкасались, получалось: Кейт мертва, и Оуэн мёртв, и Грант свободен, и никто ничего не сделает. Три факта и вывод, и между ними – чёрная пустота, в которую можно падать бесконечно.       Он не брился. Не стирал. Не открывал шторы – дневной свет казался неуместным, как музыка на похоронах. Квартира пахла по-другому: несвежая одежда, немытая посуда, виски. Раньше квартира пахла ничем – нейтрально, как гостиничный номер. Теперь она пахла человеком, который перестал за собой следить.       Телефон звонил. Ли – дважды. Коллеги из BAU – один раз. Номер, которого он не знал, – подруга Кейт, видимо, получила его контакт от кого-то. Фрост – один раз, коротко, три гудка и отбой, как будто она позвонила, чтобы проверить, что телефон включён, и не ждала ответа. Он не отвечал. Не потому что не мог – физически мог, телефон лежал на столе в метре от дивана. Не отвечал, потому что любой разговор подразумевал вопрос «как ты?», а честный ответ на этот вопрос был невозможен. Как ты. Никак. Ноль. Спасибо, что спросили.       Еда – от случая к случаю. Что-то из морозилки, разогретое в микроволновке и съеденное стоя, у стойки, потому что за кухонный стол он не садился. Кухонный стол был местом, где он записывал в блокнот разговоры с Чистильщиком. Кухонный стол был местом, откуда видна фотография Оуэна на магните. Магнит всё ещё висел на холодильнике. Оуэн всё ещё улыбался. Бейсбольная форма, перчатка, солнце.       Даниэль не снял магнит. Но перестал открывать холодильник с той стороны. Заходил слева, чтобы не видеть.

***

      Вторая неделя. Среда.       Телефон зазвонил в 02:07. Неизвестный номер.       Даниэль лежал на диване, не раздеваясь – он перестал ложиться в кровать, потому что кровать была в спальне, а в спальне на тумбочке раньше лежал блокнот и диктофон, и телефон, который звонил в два часа ночи голосом, который говорил «добрый вечер». Всё это забрали. Тумбочка была пустой, и спальня была пустой, и ложиться туда было невозможно.       Неизвестный номер. Не тот телефон – рабочий, новый, другой номер. Чистильщик не мог знать этот номер.       Или мог.       Даниэль смотрел на экран. Код зоны 703 – Вирджиния. Северная Вирджиния. Рядом. Три гудка. Четыре. Пять. Экран погас.       Он лежал в темноте и слушал тишину. Сердце билось – он проверил: семьдесят два удара в минуту. Выше нормы. Адреналин, которого не должно быть.       Он не ответил. Не потому что решил – а потому что не смог заставить руку двигаться.

***

      Пятница. 01:33. Тот же номер.       Даниэль сидел на кухне – не за столом, на полу, спиной к шкафу. Бутылка виски – наполовину. Телефон на столешнице, экраном вниз. Вибрация – глухая, приглушённая, как пульс в стене.       Он не посмотрел на экран. Слушал вибрацию – семь гудков. Потом тишина.       Часть его – та, которая двенадцать лет строила профили и задавала правильные вопросы, – хотела ответить. Хотела услышать «добрый вечер, агент Роу» и на секунду оказаться в мире, где существовал только голос, только вопросы и ответы, только ночные разговоры о боли, о пустоте, о Малере и Клекли. В мире, где Кейт была жива и Оуэн бросал карвбол. Та часть говорила: он поймёт. Из всех людей на земле – он поймёт. Не посочувствует, не скажет «мне жаль», не предложит поговорить с психологом. Он поймёт – потому что он знает, что такое пустота. Потому что он всю жизнь живёт в ней. И может быть – может быть – он знает, как в ней выжить.       Другая часть – та, которая лежала на полу кухни с бутылкой в час ночи, – понимала, что это безумие. Что голос принадлежит человеку, который убил двенадцать человек. Что разговор с ним – не спасение, а падение. Что если он ответит сейчас, пьяный, раздавленный, с мыслью «я мог бы его убить» в голове, – он скажет то, чего нельзя сказать. Произнесёт вслух имя Гранта. И тогда – что? Чистильщик решит, что это просьба? Намёк? Приглашение?       Даниэль не знал, чего боялся больше: что Чистильщик поймёт неправильно – или что поймёт правильно.       Он не ответил.

***

      Воскресенье. 01:51. Тот же номер. Третий раз за неделю.       Даниэль стоял у окна. Трезвый – впервые за пять дней. Не потому что решил не пить, а потому что виски закончился, а выходить из квартиры он не мог. Не физически – ноги работали. Не мог – потому что за дверью был мир, а в мире – Грант, и суды, и справедливость, которой нет, и люди, которые спрашивают «как ты?».       Телефон звонил. Он смотрел на экран. Неизвестный номер. 703.       Три гудка. Четыре.       Он протянул руку. Прикоснулся к экрану. Не нажал. Убрал руку.       Пять. Шесть. Экран погас.       Тишина.       Даниэль стоял у окна и думал. Не о голосе – о Гранте. Тайлер Грант. Тридцать четыре года. Свободный человек. Где-то – в Вирджинии, в Мэриленде, где-нибудь – живёт, ест, спит, дышит. Ходит в магазин. Покупает кофе. Смотрит телевизор. Делает всё то, что Кейт больше никогда не сделает. Что Оуэн – мальчик, который взял фамилию Роу, который бросал карвбол, который махал из окна – больше никогда не сделает.       Даниэль перебрал варианты. Методично, как перебирал улики на доске. Первый: убить Гранта самому. Он знал, как. Двенадцать лет в BAU – он знал десятки способов, знал, как не оставить следов, знал, как построить алиби. Он мог бы. Физически, технически, логистически – мог бы. Но не мог – по другой причине. Не из страха, не из трусости. Из понимания: если он убьёт Гранта, он станет тем, кого ловил всю жизнь. Станет строчкой в чьём-то блокноте. Объектом чьего-то профиля. Человеком, который пересёк черту – и уже не вернётся.       И – он станет Чистильщиком. Не буквально, не методом. Но по сути. Человек, который решает, кому жить, а кому нет. Который берёт на себя функцию, от которой отказалась система. Который взвешивает.       Это было невыносимо. Не потому что неправильно – а потому что он понимал, почему Чистильщик это делает. Впервые – не интеллектуально, не профессионально. Нутром. Телом. Тем местом, где факты заканчиваются и начинается что-то, для чего нет слова в блокноте.       Второй вариант: нанять кого-то. Мысль промелькнула и вызвала физическую тошноту. Даниэль стоял у окна и чувствовал, как желудок сжимается. Нет. Нет. Это – грязь, которая не смоется.       Третий: смириться. Принять. Жить дальше. Ходить на работу, делать профили, ездить на места преступлений. Со временем – отпустить. Так говорят психологи, так пишут в книгах, так советуют друзья. Время лечит. Боль утихает. Жизнь продолжается.       Жизнь продолжается – а Оуэн сгнивает в земле, и человек, который это сделал, покупает кофе в «Старбаксе».       Невозможно.       Все три варианта – невозможны. Убить – невозможно. Нанять – невозможно. Смириться – невозможно. Три дороги, и все три ведут в стену.       Даниэль стоял у окна. За стеклом – фонари, парковка, чья-то машина с включёнными фарами. Обычная ночь. Обычный мир.       И в тишине квартиры – в той тишине, которая не была тишиной, а была присутствием отсутствия, звуком пространства, из которого вычли всех людей – он услышал голос. Не тот голос. Другой. Тоньше, моложе, с лёгкой хрипотцой, как бывает у подростков, которые кричат на бейсбольном поле.       «До завтра, дядя Дэн.»       Оуэн. В окне второго этажа. Наушники на шее. Рука поднята. Свет за спиной – тёплый, жёлтый, домашний. До завтра. Которое не наступило.       Даниэль не шевелился. Голос прозвучал так ясно, что он повернул голову – к окну, к пустой стене, к никому. Конечно, никого не было. Квартира. Тишина. Бутылки у дивана. Телевизор с выключенным звуком – на экране кто-то беззвучно смеялся.       Он стоял и слушал эхо, которого не было. «До завтра, дядя Дэн.» Четыре слова. Последние слова, которые Оуэн сказал ему – не ему лично, а миру, через окно, одной поднятой рукой. Даниэль не знал, что они последние. Не знал, что «до завтра» – это ложь. Что завтра – это суббота, и в субботу вечером Тайлер Грант возьмёт кухонный нож.       Он не мог здесь больше находиться. Не в квартире – в собственной голове. Стены давили, потолок давил, тишина давила. «До завтра, дядя Дэн» отражалось от стен, как мяч, который некому поймать.       Даниэль отошёл от окна. Надел куртку – ту самую, в кармане которой раньше лежал блокнот. Карман был пустой. Провёл рукой по ткани – привычка, которая больше не имела смысла. Взял ключи. Телефон. Вышел.       На лестнице – тишина. На парковке – тишина. В машине – тишина. Он завёл двигатель и выехал на пустое шоссе.       Не домой – он уже был дома, и дома было невозможно. Не в Квантико – нечего делать, незачем, среди ночи, без дела, без доски, без блокнота. Не к Кейт – Кейт больше нет. Дом в Арлингтоне – опечатан, потом будет продан, потом кто-то другой будет жить в кухне, где пахло базиликом, и не будет знать.       Он ехал без цели. Шоссе I-95, на юг. Редкие машины – ночные, дальнобойные, с уставшими водителями. Квантико промелькнул справа – огни, ворота, КПП, здание, в котором на третьем этаже стоял его стол с выключенным компьютером. Дальше – Фредериксберг, мост через Раппаханнок, тёмная вода внизу. Дальше – ничего. Дорога, фары, темнота. И ощущение, что если ехать достаточно долго – можно уехать от голоса в голове. «До завтра, дядя Дэн.»       Через сорок минут он увидел вывеску – придорожный бар, между Квантико и Ричмондом. Низкое здание, неоновая вывеска с мигающей буквой «R», три машины на парковке, свет в окнах. Место, куда приходят не ради атмосферы и не ради компании. Место, куда приходят, чтобы не быть одному – среди людей, которые тоже не хотят быть одни.       Даниэль свернул на парковку. Заглушил двигатель. Посидел минуту, глядя на вывеску. Мигающая «R» отражалась в мокром асфальте – шёл мелкий дождь, которого он не заметил по дороге.       Потом вышел и толкнул дверь.