Часть 12. Разговор через дверь

      С ногой все было отлично, обошлось мазью и покоем. Вот только с Джинши покоем все не обойдется. Несколько дней я не связывалась с ним, он тоже не писал. Может, испытывал смущение из-за своих слез, может, был крайне обижен, может, и вовсе не хотел дальше продолжать общение.       А я металась. Не знала, стоит ли написать первой, что ему сказать. Мне было страшно, я боялась, что он не простит меня, что уже напрямую обозначит дистанцию. Прощаться с чем-то настолько привычным, настолько своим — страшно. Пять стадий принятия неизбежного, мне не хотелось их проживать в отношении потери общения с Джинши. Сейчас, если бы у меня только была такая возможность, я вернулась бы в каждый момент нашего детства, когда из собственного гадливого характера, из желания позлить, обидеть, повеселиться я причиняла ему боль или не замечала, что ему тяжело. Но самое паршивое, что сейчас, когда я пытаюсь вспомнить хотя бы половину из тех ситуаций, когда я могла его обидеть, ранить, я не могу вспомнить и малой части. В голове всплывают самые явные, громкие ситуации, где меня уже осаждала даже мать, которая обычно не лезла в мои дела с друзьями, но Джинши обиделся не на такой случай, а на что-то, что я считала совсем незначительным, а он запомнил.       Да, мы не знаем, что может обидеть человек, что будет потом мучить его долгие годы, потому что у каждого из нас свой жизненный опыт, свой порог ранимости, но это не оправдывает меня, потому что я знаю, что была самой настоящей язвой, я глумилась, издевалась чаще, чем позволяла наша дружба длиной в мою жизнь. Мне казалось, что ему тоже весело из-за его улыбки, но нет, он просто терпел. А теперь все, что он столько лет сдерживал в себе вырвалось через одну поломку. Он как идеальный механизм: стоит одному элементу прийти в неисправность, и наступит хаос.       И даже в этом хаосе, когда его личность не полностью тождественна ему, когда вперед выступает какая-то одна доминанта, сюжет, он продолжает заботиться обо мне. Сколько раз он уже мог грубо оттолкнуть, когда я переступала границы. Когда я гонялась за ним, когда он думал, что мог превратиться в кота, когда я прижала его к стене, но он терпел, держался до последнего, но не выдерживал. И как он раскаивается за свое поведение, когда приходит в себя. В пору мне стыдиться! Мне! За свое равнодушие, за грубость, но стыдится он.       Надо было извиниться, надо было выяснить, когда я сказала ту злосчастную фразу про болтливость. Но я боялась. Страшно подумать: впервые в жизни боялась, что могу сделать ему больно. Нет, я даже в этой ситуации эгоистична, ведь на самом деле я боюсь, что потеряю то, что всю жизнь считала своим. Я ни разу в жизни не допускала мысли, что Джинши может обидеться, послать меня к черту, уехать, начать игнорировать меня, а теперь он может так поступить. Может, из-за одного из сценарий, может, из-за моих поступков. Джинши перестал быть чем-то само собой разумеющимся. Оказалось, что к нему надо быть внимательной, что он человек. Я бы даже сказала, что я впервые увидела кого-то вне себя. Меня так любил отец всю жизнь, я, будучи единственным ребенком, получала все, для меня всегда было важно только то, что чувствую я. Сейчас я понимаю, что тот краткий миг, когда мать обратила мое внимание на чувства отца в кафе, уже был показателем того, что я кроме себя любимой никого и не видела.       Бессмысленно винить в моем эгоизме, эгоцентризме кого-то. Надо исправлять то, что я наломала.       Несколько дней я, оправдываясь попытками вспомнить тот инцидент с парнем-балаболом, откладывала поездку, набираясь смелости на этот поступок. А потом внезапно даже для себя проснулась утром с твердым намерением ехать к Джинши и просить прощения.       Всю дорогу до дома семьи Ка я репетировала свою речь, все время меняя ее суть. Мне все время казалось, что я много оправдываюсь, что схожу с темы, пытаясь обелить себя, из-за чего приходилось начинать сначала, тщательно выбирать слова.       У входа я остановилась, внезапно вспомнив, что мне тут могут быть и не рады. В последний раз я вновь разрушила хрупкое равновесие. Госпожа А-Дуо тогда, казалось, окончательно отчаялась. Конечно, на том вечере мы общались как обычно, но это могло объясняться обычной вежливостью.       — Маомао, что-то случилось? — я вздрогнула от неожиданности. Ко мне со спины подошел господин Ка и Гаошунь. Господин Ка держал в руке кружку, да и одет был по-домашнему, видимо, в ближайшее время не собирался никуда ехать. А судя по будничному виду Гаошуня, скорее всего, сегодня у них выходной.       — Я пришла поговорить с Джинши, — я попыталась сказать это буднично, но голос звучал сдавленно и неуверенно. Ощущаю себя побитой собакой, потому что на самом деле боюсь, что меня попросят уйти.       — Он, наверное, у себя в комнате, проходи. Будешь завтракать? — господин Ка открыл дверь и впустил меня, он был спокоен и доброжелателен       — Нет, спасибо. Я только поговорить. Не хочу беспокоить, — я быстро окинула взглядом первый этаж, кроме Суйрэн никого не было.       — Ты никого и не побеспокоишь. Жена уехала к твоей матери, они куда-то собираются. Ну а у нас заслуженный выходной, который мы проведем самым разгильдяйским образом.       По лицу Гаошуня было видно, что перспектива смотреть вместе со своим начальником весь день телевизор и курить в саду его радует больше, чем что-либо. Тогда тем более надо было поскорее решить проблему и уйти, чтобы не мешать.       Я стала подниматься по лестнице, но меня остановили.       — Послушай, Сяомао, только своему отцу не говори, что я тебя так назвал, он очень ревностно относится к твоему домашнему имени, — господин Ка прислонился к перилам и улыбнулся. Господин Гаошунь уже сел на диван. — Я знаю, что моя жена немного грубо обошлась с тобой в последний твой визит. Не обижайся на нее, ей нелегко, сама понимаешь.       — Я сама виновата, передайте ей мои извинения. Я пока не осмелюсь показаться ей на глаза вне мероприятий, — я опустила глаза. Такое доброе отношение после моих действий заставляло чувствовать себя еще более виноватой.       — Я больше догадываюсь о том, что происходит между вами. И знаю, что вам обоим тоже нелегко из-за нестабильного поведения Джинши, но я лишь хочу сказать, что любое явление, находящееся в движении и развитии, имеет свойство переживать кризисы. Ты и сама это знаешь по бизнесу. Не относись к проблемам и неудачам как к чему-то необратимо испорченному. Это просто такой период, все наладится. Особенно, если говорить. Взгляни на своего отца, его брак с твоей матерью — самое явное подтверждение моих слов. Изрядно он тогда на американских горках прокатился.       Я кивнула и двинулась дальше. Да, я боюсь именно необратимости. Каждое действие, вспышка эмоций, кажется, может привести к тому, что уже не починить. Или починится только с обретенной мудростью. Молодость страшна своей категоричностью, пылом и обидами. Иногда мне кажется, что вся жизнь после тридцати лет нам дана, чтобы попытаться исправить ошибки, которые сотворили до этого времени в силу горячности.       Из-за двери Джинши тихо раздавалось клацанье и легкий шум, наверное, играет. Ему не часто удается провести время онлайн, поэтому если выпадает выходной, он может весь его провести за компьютером.       — Джинши, — постучалась, почти поскреблась, в глубине надеясь, что он просто не услышит меня и я смогу уйти незамеченной. Но он услышал.       Я услышала, как отодвинулось его кресло, он подошел к двери.       — Я пришла поговорить, — молчит и ничего не делает. Может, и лучше, если я сделаю это, не смотря ему в глаза, так мне будет проще. — Можешь не открывать дверь, я понимаю.       Он продолжал стоять, поэтому я решила, что это разрешение продолжить.       — Я должна извиниться. И за тот случай на вечеринке, и за все разы до этого, когда поступала, не думая о твоих чувствах. Я правда сожалею. На твою человечность я ответила неблагодарностью и равнодушием. Я больше никогда так не поступлю. Знаю, тяжело в это поверить, учитывая, что я большую часть жизни поступала по отношению к тебе гадко, но я постараюсь. Прости меня.       Молчит. Хоть бы слово сказал! Я развернулась, чтобы уйти. Теперь остается надеяться только на время и милосердие Джинши.       — Постой! — он заговорил!       Я развернулась настолько резко, что едва не упала.       — Как твоя нога? И этот… он больше не лез к тебе?       — Все в порядке, не переживай, — я прижалась щекой к двери, чтобы лучше слышать. — Ты простишь меня?       — Да, — я услышала, как он сел по ту сторону двери на пол, и последовала за ним. Видимо, ему сложно говорить со мной только, когда он видит меня. — Мне неловко за мои слезы.       — Мне неловко, что я настолько толстокожая, что, чтобы заметить, что я веду себя не так, людям приходится плакать, — я это проворчала, но осеклась. Не смей выставлять себя жертвой! Он от тебя пострадал!       Он помолчал, видимо, не зная, как уйти с темы, которая вызывает у него дискомфорт.       — Послушай, — я решила воспользоваться этим. — Когда я сказала тебе ту чушь про болтовню? Мне стыдно, но я не помню этого.       — На дне рождении у дочери семьи У. Мы сидели ровесниками, другие девушки стали рассказывать о том, каких мужей они хотят увидеть. Многие намекали на меня, — я услышала, как он смутился, но продолжил. — Они говорили, что остроумный, общительный и яркий молодой человек с неплохой внешностью — выигрыш всей жизни. А ты словно озлобилась и резко, смеясь над ними всеми, сказала, что такого парня-попугая, болтуна, который только и знает, что все внимание перетягивать на себя да пустословить, ты бы наверняка бросила, даже рядом с собой бы не держала. Помню, что тогда половина девушек обиделась и начала с тобой спорить, потому что ты выбрала такую формулировку, которая намекала на то, что девушка, мечтающая о таком спутнике, не самого высокого ума.       Да. Очень похоже на меня. Лишь бы плюнуть ядом и выставить себя лучше. Особенно в подростковые годы, когда юношеский максимализм бил ключом, а желание быть исключительной и самой лучшей перебивали хоть какое-то воспитание. Ту ситуацию я помню лишь смутно. И то из-за того, что после этого большая часть этих девушек выбросила меня из чатов.       — И ты молчал рядом со мной на публике все эти годы только из-за этого? Молчишь рядом со мной, потому что боишься, что я брошу тебя? — но мы же даже не встречаемся… Как я могу его бросить. К тому же он в детстве был очень общительным, я ни разу ему не говорила, что мне это не нравится. Почему же одна случайная фраза, брошенная с дурного побуждения, которая даже не отображала в полной мере моих мыслей, так засела в нем, что он полностью сменил поведение в ущерб себе?        — Да.       — Джинши, ты дурачок. Тебе это говорили? — если бы он был перед моим глазами сейчас, то я бы точно стукнула его по лбу. — Так мучить себя столько лет из-за какой-то легкомысленной фразы. Да ты был рожден для того, чтобы сиять, а ты себя в тень вгоняешь.       — Тебе не нравятся болтуны.       — И что с того! Плюнуть на меня и дальше идти! Я уже сто лет так не думаю. Я знаю тебя ровно столько, сколько живу. Неужели ты думаешь, что я перестала бы с тобой общаться только из-за того, что ты остроумен или затмеваешь меня? Так тут мне надо голову было бы лечить, если я из-за неуверенности и зависти выкидываю из своего окружения достойных людей.       Он молчал.       — Ты прекрасен. Знаешь, лишившись с тобой всякого общения, я поняла особенно остро, как ценю его. Так что прекращай себя душить и сияй. Маомао сказала Джинши сиять, и Джинши сиял!       Я встала, собираясь уходить. Дальше уже пусть обрабатывает информацию и решает сам. Да уж, ему реально над самооценкой надо бы поработать. Из-за такой мелочи столько лет обет молчания хранить.       Внезапно дверь открылась, Джинши поспешно выскользнул из комнаты и подошел ко мне. Я замерла. Он смотрел на меня, опять краснея, но внезапно резко шагнул ко мне и обнял. Этот жест был для нас обоих нормальным, но отчего-то сейчас я так застеснялась, что, боясь, что он увидит меня зардевшейся, когда Джинши попытался отстраниться, не позволила ему этого. Он послушался и остался стоять так.       — Ты устала от моих перемен в поведении? — он говорил со мной напрямую. Спокойно. Вернулся в трезвый ум или мои слова помогли перешагнуть через сценарий?       — Больше меня удручает, что я узнаю о том, что я ранила тебя столько лет только теперь. Надо было давно уже дать мне подзатыльник и поставить на место.       — Тебя нельзя бить. Да и если тебя это радует, то я готов терпеть.       — Да ты точно больной на всю головушку, — я отстранилась и легонько щелкнула его по лбу. — Почему я заслуживаю уважительного обращения, а ты считаешь себя хуже собаки?       Он покраснел и промолчал. Я подождала ответа, но его не было.       — Чтобы на следующем званом ужине ты стоял рядом со мной и сиял так, чтобы все ослепли от твоей харизмы и расплылись от твоего красноречия.       Я строго взглянула на него и пошла на первый этаж. Стало легко, последние несколько дней я, оказывается, мучилась так, словно и не жила.