Часть 11. Громче грома

      Джинши написал мне, но не ответил о причине своего молчания. Меня радовало, что он вернулся к прежней досадливой бомбардировке сообщениями, как это было до аварии. Как я раньше ненавидела это, но как это теперь откликалось покоем во мне. Это было что-то такое же родное, пусть и немного надоедливое, как привычка моего отца по утрам тихо ворчать в саду, пока он под грустным взглядом садовника обрывает с оранжереи цветы для матери; или как моя мама всегда оставляет маленький кусочек печенья рядом с кружкой и не доедает его. Эти вещи ужасно бесят, в дурные дни они вызывают гнев, но вдали от дома, когда тяжело и не хватает как раз родных, именно эти досадливые мелочи вспоминаются с особыми теплотой и значением. Так и сообщения Джинши. Стоило мне потерять его прежнего, и я начала ценить и сожалеть об утраченном. Что имеем — не храним, потерявши — плачем.       Вообще я не скрою, что от этих сообщений мне становилось не только спокойно, но и тепло. Когда я вот так вот читала его вполне обыденные сообщения без бреда и вымысла, которыми были полны прошедшие недели, то представляла перед собой прежнего Джинши. Немного зажатого при личных встречах, стоящего всегда позади, словно это он, а не человек отца должен был защищать меня и сопровождать. Такого прекрасного, харизматичного, но в моем присутствии на людях до бесячего скромного и притихшего. И одновременно я вспоминала именно наши неформальные встречи в кругу семей на праздниках. Когда я его жестоко, до отвращения от себя самой подкалывала и пыталась вывести из себя, а он просто смеялся, пусть и чуть обиженно и смущенно поджимая углы рта. Он никогда после своего тринадцатилетия не говорил, что я его задела, что я перегнула. А я не всегда замечала потом, что он ходит, как в воду опущенный. Я помнила и как он красиво смеялся. Мне кажется, до этого я никогда не замечала, что он буквально завораживает, когда начинает искренне, до слез смеяться. И смеялся он так чаще всего, когда что-то рассказывала я. Он так по-лисьи щурит глаза, а рот открывается так искренне, что на щеках выступают такие же ямочки, как у его матери. Оказывается, я тосковала по этому Джинши. Джинши, который не верит в какой-то вздор, которого я знаю со своего рождения, который не дичится меня, не облепляет неискренней или параноидальной заботой. Тот Джинши, который был чем-то естественным, само собой разумеющимся, что дается так же логично, как дыхание при рождении.       Знаете, у нас в обоих семейных альбомах — и у Ла, и у Ка — самыми первыми фотографиями была одна и та же, хотя Джинши родился на два года раньше и у него уже было много фотографий к моменту моего рождения. На этой фотографии Джинши держит меня, которой едва ли есть две недели, на руках, сидя на диване в нашем доме. Я мирно спала, даже не подозревая, что меня не держат родители, а мальчишка улыбался ровно так, как я говорила ранее — с сощуренными глазами, широкой улыбкой. Он так счастлив, словно я его сестра, словно он потратил все эти два года в ожидании меня. Раньше меня всегда бесила эта фотография, особенно из-за того, что мама и госпожа А-Дуо не редко любили вместе сидеть, рассматривать альбомы и довольно долго обсуждали именно эту, самую первую фотографию. Но теперь, после того, как Джинши претерпел столько перемен, после того, как он отказывался говорить в моем присутствии я, сломленная и своей памятью, и воображением, в котором Джинши, скорее всего, в подростковые годы и прекраснее, и счастливее, чем был на самом деле, сама достала этот альбом и стала смотреть на фотографию.       Я все гадала: когда же произошла эта перемена, когда он из мальчишки со смелой и широкой улыбкой стал сдержанным, стал тенью при посторонних. Что такого могло произойти? Если это его очередной сценарий, то он должен содержать не только сюжет какого-то произведения, но и его перевернутый сюжет жизни. В основу его переживания за меня в первый раз легли угрозы со стороны оппонента, когда он считал себя котом — травмирующее событие из детства с его дедушкой, когда он посчитал себя моим благодетелем — отчаяние и мечта меня чем-то впечатлить, быть для меня благодетелем. Что же теперь? Что могло произойти, если он сейчас молчит именно рядом со мной?       Я несколько раз поднимала этот вопрос в чате, но Джинши отшучивался и уходил от этого разговора. Я не настаивала, что-то мне подсказывало, что чем больше я буду на него давить, тем больше он будет зажиматься.       В пятницу мы должны были присутствовать на небольшой вечеринке. Туда были приглашены еще несколько семей. От моей семьи выдвигались мы с отцом, со стороны Ка — Джинши и госпожа А-Дуо. Господин Ка должен был присутствовать на какой-то личной встрече. И я, и Джинши уже не раз были на подобных мероприятиях. От нас, детей, почти ничего и не требовалось, кроме поддержания благоприятного облика и укрепления знакомств с другими наследниками. Это была больше перспектива для будущего, чем вложения в данный момент.       Джинши заметил меня сразу же, но не подошел, а издалека чуть поклонился со сдержанной улыбкой. Не игнорирует, и на том спасибо. Я поздоровалась с тем, с кем точно надо было быть особенно учтивой, недолго постояла рядом с отцом в его кружке общения, чтобы присовокупить себя к его образу, а потом присела к какой-то компании молодых людей, у которых разговор шел оживленно и без моего вмешательства. Проявлять инициативу не хотелось, если кому-то интересен контакт со мной, пусть сам притащит тушку ко мне. Так и произошло.       Примерно двадцать минут прошли спокойно, я изредка включалась в беседу, чтобы не выглядеть неуместной или жалкой, но неожиданно меня накрыло чьей-то тенью. Я удивленно, но с учтивой улыбкой подняла глаза и увидела незнакомца. Наша семья, видимо, не имела с этой компанией дел, если я не знала его. Но по его взгляду я понимала: он меня точно знает.       — Так вот значит, как выглядит его «сокровище», — он был пьян. Что ж, нажраться за 20 минут в месте, где надо иметь трезвый ум, — это тоже талант.       — Не совсем понимаю, о чем вы, — неважно, насколько невежлив и пьян человек, я должна быть вежливой, чтобы даже в случае, если меня будут компрометировать, выглядеть в худшем случае как жертва, в лучшем — как тот, кто управляет ситуацией.       — Да-да, говори это почаще, чтобы все верили, — он повысил тон и огляделся, привлекая внимание. Я скосила глаза в поисках отца, но его не было. — Шлюха Ка. Что, прям настолько хорошо его ублажаешь, раз он всякий раз белеет, как мертвец, когда я угрожаю тебе. Надо бы присмотреться к тебе. Такие дурнушки, конечно, не в моем вкусе, таких извращенных фетишей, как у этого молодого придурка Ка, у меня нет, но, может, ты искусна.       Он протянул руку, от которой неприятно пахло табаком, и неаккуратно похлопал меня по щеке так, что я почувствовала, как макияж стерся. Я собиралась просто встать и уйти. Скандалить нельзя, терпеть это свинство тоже, уже и так достаточно сплетников в нашу сторону смотрят.       Только я встала, боковым зрением ловя, как эта свинья делает шаг ко мне, как передо мной выросла еще одна тень, вернее, вполне себе фигура значительно выше меня. Джинши. Он встал передо мной спиной, полностью загородив и неудобно прижав к дивану, из-за чего я все время боялась упасть и порвать платье. Вокруг все зашептались.       — О, пришел свою шлюху защищать, а у нас с ней уже вечер наметился. Хотя, если ты передумаешь и уступишь в нашем земельном вопросе, то я, может, и выберу себе кого-нибудь покрасивее, а эту лупоглазую малявку оставлю тебе. У тебя член ее не…       Договорить у него не вышло. Джинши рванулся вперед. Я, пока он еще говорил, видела, как у Джинши начала дрожать спина, а руки сжались в кулаки, но я до последнего надеялась, что молодой господин Ка не поведется на провокацию, как нас всегда и учили. Но нет.       Я ухватилась за его локоть, но это все равно, что кошке пытаться удержать немецкого дога за лапу. Он просто потащил меня за собой, из-за чего я поскользнулась в обуви на высоком каблуке и упала со скандальным грохотом. И это, наверное, и спасло ситуацию от более кошмарного развития событий. Джинши, который уже ухватился за грудки оппонента обернулся, побледнел и опустился около меня. Пьяница продолжал хохотать и отпускать сальности, но ему уже было все равно.       Я видела, что он волнуется и хочет спросить меня, но не может. А я из упрямства и злости из-за этой ситуации молчала и ждала. Вокруг нас шумели, кто-то говорил, что надо вызвать скорую, кто-то начинал уже публично унижать пьяницу и требовать, чтобы он покинул собрание. К нам подошла А-Дуо и встревоженно спрашивала что-то и у меня, и у сына, но мы молчали. Я требовала слов, он не мог их мне дать, хотя и отчаянно желал, нуждался в этом.       Я услышала вдалеке суету, которую начал поднимать мой отец и поняла: надо уходить, пока из скандала и неловкости все не переросло в абсурд из-за тревог родителя. Я попыталась встать, но столкнулась с двумя проблемами: я сломала каблук и из-за этого подвернула ногу. Не сильно, но убежать прямо сейчас не смогу. Джинши заметался, но тут же, зажмурившись, выдохнул и осторожно попытался подставить мне плечо. Однако разница в наших ростах была настолько внушительной, что стать опорой он мне не смог. Еще раз уже с ощутимым стеснением и мукой он выдохнул и без предупреждения поднял на руки. От неожиданности я тихо взвизгнула. Толпа на мгновение замолкла, но через мгновение уже одобрительный шепот пронесся от центра к краям публики. Похоже, в наших кругах рождается внушительная сплетня.       Джинши покраснел, но неумолимо шел вперед, наперерез ему двигался сквозь толпу отец, но он игнорировал его. Мы покинули здание. В переулке, где, видимо, курил стафф, он нашел скамейку и усадил меня на нее. Он сел передо мной и с сожалением и вопросом посмотрел на меня. Ну уж нет, я твои игры в молчанку поддерживать не буду, начинай говорить. Он взялся за мою ногу, но тут же отдернул руку, словно обжегся.       — Ой, как будто мы в детстве не дрались и не хватались за все части тела, — я откинулась назад не столько из-за желания продемонстрировать досаду и равнодушие, сколько для того, чтобы скрыть свое вспыхнувшее лицо. Клянусь, это его почти детское смущение заставило почувствовать меня неловко, ничего более.       Джинши осторожно стянул злосчастную туфлю и посмотрел на меня снова жалобно-вопросительно.       — Словами выражайся, ты не собака, чтобы я пыталась угадать, что именно у тебя на уме.       Молчит. Отворачивается и молчит. Ну вот хрен тебе, я с этого вопроса так не слезу.       — Что, до смерти молчать будешь? — я вскочила, опираясь на ногу на каблуке, из-за чего рисковала подвернуть и ее. — Почему молчишь? Отвечай!       Он молчал, как и тогда, у него дома.       Я сделала шаг к нему, он от меня, я снова к нему. Он и хотел бы сбежать вовсе, но не может меня бросить. Так я его и прижала к противоположной стене.       — Отвечай! — между нами и десяти сантиметров не было, ему просто некуда деться. — Отвечай, или, клянусь, я тебя поцелую!       Не знаю, откуда во мне появилась такая абсурдная угроза. Наверное, из-за того, что его губы все время маячили у меня перед глазами из-за разницы в росте. Да и в 11 лет он всегда бесился, когда я целовала его в щеку, какое-то время я даже специально это делала.       Джинши вспыхнул, но тут же побледнел и попытался отвернуться. Я, чтобы подтвердить угрозу, приблизилась еще на пару сантиметров. Джинши зажмурился и всеми силами вжимался в стену, словно страстно желал стать кирпичом. Я придвинулась еще немного. Мне уже самой было страшно, если я еще немного приподнимусь на носок, точно коснусь его губ.       — Стой… — он жалобно и тихо выдавил это. Я посмотрела на него, он плакал. Я не знала, почему он плачет, но мне стало стыдно. Я отступила от него и от неловкости скрестила руки на груди, словно мне стало холодно.       Странно, в детстве над его слезами я смеялась, даже специально доводила его. Но теперь, когда я смотрю, как он зажимает себе рот, отворачивается, чтобы скрыть плач, мне становится стыдно, жутко и жалко его. Словно я надавила на самое болезненное, чего нельзя было касаться. Взрослый Джинши, который всегда рядом со мной был учтивым, веселым, будто у него не бывает дурных дней, сейчас как будто вывернул мою душу перед нами обоими, я чувствовала себя предельно уязвимой.       — Ты… — он почти шептал, но в моем ошарашенном состоянии его шепот раздавался громом в голове, — Ты однажды сказала, что… болтуна, парня-попугая бросила бы. Я всегда… всегда старался быть сдержанным, не пустословить, не досаждать тебе болтовней… Чтобы ты сейчас так ужасно требовала от меня слов. За что ты так со мной? Тебе нравится издеваться? Ты все время говоришь столько такого, что ранит всякого… я справлялся… но совершать такое. Маомао, это хуже, чем…       Он умолк, задохнувшись от слез. Я сделала шаг назад. Как бы я сейчас хотела убежать. Просто из-за этого пугающего ощущения беспомощности, вины и обнаженности. Такого Джинши я вижу едва ли не впервые. Я всегда презирала мужские слезы, но этот плач Джинши… Мне плохо от себя.       Отец выбрался на улицу и позвал меня. Джинши, услышав его голос, резко обернулся и быстрым шагом еще глубже ушел в переулок, прикрывая рукой лицо.       Отец что-то спрашивал у меня, суетился рядом, не помня как, я оказалась в машине. Только там я очнулась и едва не схватилась за голову. Какой ужас я совершила… И сколько раз я чуть меньшие грехи совершала по отношению к Джинши? О которых он молчал?       Молчание… когда же я говорила такую глупость про пустословие? Почему оно у него так прочно засело в голове.       — Милая, мы почти приехали к больнице. Ты в порядке? На тебе лица нет, — Отец необычайно серьезный из-за происходящего был удивительно спокойным и не сводил с меня глаз.       — Госпожа А-Дуо была права. Я просто калечу его.       Отец с тревогой посмотрел на меня, но, против обыкновения, промолчал и просто взял мою ладонь в свою.