KAI | Is this the end?

Тишина была неправильной. Кай стоял на коленях. Не помнил, сколько. Не помнил, когда встал. Не помнил, как остался один. В комнате было темно — свечи давно догорели, но он не зажигал новых. Свет был не нужен. Свет был лишним. Он смотрел на свои руки. На них была кровь. Её кровь. Она уже остыла, но он не смывал. Не мог. Каждый раз, когда он подносил ладони к лицу, он чувствовал её запах — травяной, тёплый, живой. Такой, какой она была. Он не плакал. Кай не плакал никогда. Но что-то внутри него сжалось так сильно, что дышать стало трудно. Как будто рёбра решили сломаться сами, без посторонней помощи. — Встань, — сказал он себе вслух. Голос был чужим. Хриплым. Словно он не пользовался им годами, а не несколькими часами. Он не встал. Дни сливались в один. Или это были часы? Он перестал считать. Он не ел. Не пил. Не спал. Сидел на том же месте, смотрел на свои руки, на засохшую кровь, которая теперь въелась в кожу, стала частью его. Слуги заглядывали в дверь, но он не видел их. Он вообще ничего не видел. Только её лицо. Только момент. Только слово, которое сказал слишком поздно. Да. Оно кружилось в голове, как лезвие. Резало. Не отпускало. На третий день — или на седьмой, он не знал — он встал. Вышел во двор. Смотрел на небо. Оно было серым, тяжёлым, готовым обрушиться дождём. Он хотел, чтобы этот дождь убил его. Или молния. Или что угодно. Он стоял под открытым небом, глядя вверх, и ждал. Ничего не случилось. Тогда он понял: небо не заберёт его. Никто не заберёт. Он должен сделать это сам. Он начал искать смерть. Не открыто. Не так, чтобы кто-то знал. Просто… перестал бояться. Шёл туда, куда другие не шли. Вступал в споры, которые другие обходили стороной. Провоцировал. Злил. Ждал, когда чья-то рука дрогнет быстрее, чем его. Он устраивал дуэли — из-за слов, из-за взглядов, из-за ничего. Противники были сильнее. Опытнее. Быстрее. Но он выходил живым. Клинок проходил в волосах от виска, но не касался. Стрела впивалась в дерево в дюйме от его плеча. Чья-то рука, занесённая для удара, замирала в последний момент. Словно сама смерть отворачивалась от него. — Везёт же тебе, — говорили люди. Кай не отвечал. Он смотрел на свои руки — чистые, без единой царапины, — и чувствовал только одно. пустоту. Он искал в тавернах, где собирались отбросы общества. В подворотнях, где резали за медяк. В местах, которые люди с репутацией обходили за версту. Он стоял в толпе пьяных головорезов, смотрел в их мутные глаза и думал: ну же. Сделайте это. Они бросались на него. Он не защищался. И всё равно оставался жив. Кто-то промахивался. Кто-то падал, споткнувшись о собственную ногу. У кого-то ломался клинок в тот самый момент, когда должен был войти в грудь. Кай стоял среди тел, которые валил не он, и не понимал. — Что со мной не так? — прошептал он однажды в темноту. Никто не ответил. Однажды ночью он сидел в портовой таверне, той самой, где собирались те, кому уже нечего терять. В углу играли в кости. В воздухе пахло дешёвым вином и потом. Где-то наверху кричала женщина. Кай сидел в тени, сжимая в руке нож. Не для защиты. Для того, что он собирался сделать, когда выйдет. — Ты долго будешь искать то, что не хочет тебя находить? Голос был тихим. Спокойным. Таким, который не перекрикивал шум, но проходил сквозь него. Кай поднял голову. Напротив сидел мужчина. Высокий. Бледный. С глазами, которые в полумраке казались слишком светлыми, даже прозрачными. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но во взгляде было что-то такое, от чего Кай напрягся. — Кто ты? — спросил Кай. Мужчина не ответил. Он смотрел на нож в руке Кая, и на его губах появилась тень улыбки. — Ищешь, где бы применить? — Не твоё дело. — Твоя смерть — ничье дело, — спокойно ответил незнакомец. — Она не придёт к тебе. Как бы ты ни звал. Кай сжал нож сильнее. — Откуда ты знаешь? Мужчина наклонил голову. В его глазах отражался свет единственной свечи, и этот свет был странным — слишком ярким, слишком живым для человека. — Я вижу, — сказал он. — Ты носишь в себе то, что не даст тебе умереть. Пока не выполнишь то, для чего остался. — Я ни для чего не остался. — Остался. Кай хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что он знал. Знал, что это правда. Каждый раз, когда он стоял на краю, когда клинок почти касался его груди, когда мир готов был отпустить — что-то тянуло его назад. Не надежда. Не страх. Обещание. То, которое он дал, сам не зная кому и когда. — Ты можешь дать мне это? — спросил он. Голос был ровным. Слишком ровным для того, кто просит о смерти. — Я могу дать тебе другое, — сказал незнакомец. — Что? — Время. Кай нахмурился. — Мне не нужно время. — Нужно. Чтобы найти её снова. Кай замер. Сердце — то самое, которое так долго не хотело останавливаться — пропустило удар. — Что ты сказал? Мужчина не ответил. Он просто смотрел. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Кая перехватило дыхание. Не угроза. Знание. Такое древнее, что ему не нужно было объяснять. — Кто ты? — повторил Кай. Теперь его голос звучал иначе. Не вызов. Вопрос. — Тот, кто даёт второй шанс тем, кто его не заслужил, — сказал незнакомец. Он поднялся, поправив небольшую шляпу прикрывающее лицо. Без единого звука. Без единого лишнего движения. Кай смотрел на него и чувствовал — этот человек не из тех, кто сидит в портовых тавернах. Не из тех, кто пьёт дешёвое вино и играет в кости. — Что я должен сделать? — спросил Кай. Мужчина посмотрел на него. Долго. Слишком долго. — Ничего. Кай не понял. А потом понял. Боль пришла не сразу. Сначала — только жжение. В груди. В горле. В каждой клетке. Потом — огонь. Такой, что он рухнул на колени, не в силах сдержать крик. — Что… ты… — Тише, — голос незнакомца был спокойным, почти ласковым. — Это пройдёт. Кай сжимал грязный пол таверны, чувствуя, как мир меняется. Как сердце бьётся последний раз. Как последний вдох становится первым в новой жизни. Он поднял голову, но незнакомец уже исчез. Словно его и не было. Только пустой стул напротив. Только остывшая свеча. Только огонь, который пожирал его изнутри, перекраивая тело, ломая и собирая заново. Кай кричал. Но никто не слышал. В таверне продолжали играть в кости. Кто-то смеялся. Где-то наверху всё так же кричала женщина. Никто не заметил, что в этом мире стало одним смертным меньше. И одним бессмертным — больше. Он вышел на рассвете. Ноги несли его к реке, к тому месту, где они гуляли когда-то. Он смотрел на свои руки — они были чистыми. Кровь исчезла. Вместе с человечностью. Вместе со смертью, которую он искал. Он стоял на берегу, смотрел на своё отражение в тёмной воде. Глаза горели красным. Кожа была бледной, как у мёртвого. Но он чувствовал — он никогда ещё не был таким живым. И таким мёртвым одновременно. Он поднял руку. На пальце, там, где раньше не было ничего, он почувствовал металл. Перстень. Старый. Простой. С едва заметной царапиной. Он не знал, откуда он взялся. Не знал, почему он здесь. Но он надел его. И не снимал никогда. ~Годы спустя. Вольтерра. Кайус сидел на троне, слушая очередное дело, которое его не интересовало. Пальцы его левой руки лежали на подлокотнике неподвижно. Правой — касались перстня. Жест был настолько привычным, что он сам его не замечал. Перстень был старым. Намного старше, чем его пребывание в Вольтерре. Простой металл, потускневший от времени, без камней, без украшений. Бесполезная вещь. И всё же он носил его каждый день. Он не помнил, как надел его впервые. Не потому, что забыл. Потому что не позволял себе помнить. Тот вечер в таверне, незнакомца с прозрачными глазами, боль, которая перекроила его на части, — всё это было в его памяти. Но лицо того, кто дал ему вечность, ускользало. Словно кто-то стёр его намеренно. Или он сам стёр, не желая быть обязанным. — Ваше Величество? — голос Джейн вывел его из забытья. Кайус поднял взгляд. В зале ждали. — Продолжайте, — бросил он, откидываясь на спинку трона. — Мне всё равно. Но это было неправдой. Пальцы снова коснулись перстня. Он чувствовал под металлом едва заметную неровность — царапину, которую оставило время. Или что-то другое. Он никогда не проверял. Иногда, в редкие минуты, когда зал пустел, а тишина становилась слишком плотной, ему казалось, что он всё ещё слышит тот звук. Короткий. Тихий. Как будто что-то ломается. Не кость. Не дерево. Что-то внутри него. Он сжимал кулак — и звук исчезал. Но царапина на перстне оставалась. И, возможно, именно поэтому он никогда не снимал его. Снаружи, за окнами тронного зала, над Вольтеррой сгущались сумерки. Он не позволяет себе вспоминать её лицо. Но иногда — в этих сумерках, в этой тишине, в этом жесте, который он повторяет уже тысячу лет — он позволяет себе одно. Искать. Всегда искать. ︵‿︵‿୨༺𖤓༻୧‿︵‿︵ Мне важно знать, что вы чувствуете.  Ваше мнение и ♡ вдохновляют продолжать.