Утро которое не началось

Она проснулась от того, что голова раскалывалась. Не обычная головная боль — такая, будто кто-то вчера засунул ей под череп осколки стекла, и теперь они двигались, врезаясь в кость при каждом повороте. Эвелин зажмурилась, подождала, пока тошнота отступит. Рядом сопела Анджела, закутавшись в одеяло с головой. За окном серело — ни рассвета, ни сумерек, вечные итальянские сумерки, которые тянулись бесконечно. Она села, обхватив колени. Сны — вчерашний бал, его рука на её запястье, шёпот «ты моя», потом темнота и холодная ладонь на щеке — всё это оставило на коже невидимые следы. Она потёрла запястье — не болело, но помнило. Помнило его хватку, его голос, его глаза, которые горели тёмным огнём. — Ты как? — голос Эрика раздался из коридора. Он уже был одет, в руках — два стаканчика с горячим кофе и бумажный пакет, из которого вкусно пахло свежей выпечкой. — Выглядишь так, будто не спала вообще. — Почти не спала, — призналась она, принимая кофе. Сделала глоток — горько, горячо, спасительно. — Кошмары. Он сел рядом на край кровати, не касаясь, просто присутствуя. Его присутствие было таким тёплым, таким человеческим, что на секунду ей захотелось рассказать ему всё. Про библиотеку, про незнакомца с пустыми глазами, про холодный силуэт в переулке, про сны, которые разрывают голову на части. Но она промолчала. Как объяснить то, чего сама не понимала? — Может, врача? — предложил он. — Нет. Просто переутомление. Он не поверил, но не стал давить. Только погладил её по плечу и сказал: — Сегодня, кстати, рейсы отменили. Гроза в соседних регионах, говорят, мы застряли ещё как минимум на день. Может, даже на два. Эвелин кивнула. Странно, но внутри шевельнулось облегчение. Она ещё не готова уезжать. Ещё не нашла ответы. Или не хотела их находить — боялась, что они разрушат ту маленькую, уютную жизнь, которую она построила в Форксе. — Майк предлагает устроить пикник на холмах, — продолжил Эрик. — Все поедут. Ты как? — Поеду, — сказала она. — Мне нужно проветриться. К обеду она снова пошла в библиотеку. Не могла не пойти — как будто кто-то тянул за ниточку, привязанную к рёбрам. Эрик остался помогать с закупками для пикника, и она сказала, что хочет взять книгу почитать вечером. Он не спросил какую. Не спросил зачем. Просто поцеловал в лоб и сказал: «Возвращайся скорее». Библиотека встретила её запахом пыли, воска и времени. Высокие окна пропускали мутный свет, и в этом свете танцевали пылинки, как маленькие забытые звёзды. Тот, с пустыми глазами, не появлялся. Эвелин прошла вдоль стеллажей, рассеянно водя пальцами по корешкам. Ей нужна была книга — не просто так, а та самая. Она не знала, как она выглядит, но чувствовала: она обязательно должна быть где-то здесь, среди пыльных полок, высоко, почти под потолком, где кожаные переплёты покрыты вековой пылью. Она приставила лестницу, поднялась на три ступеньки. Потянулась — не хватало. Ещё одну. Встала на носочки, пальцы коснулись кожаного переплёта. На нём была вышивка: «Volterra», старыми серебряными нитками, выцветшими почти до прозрачности. Она дотянулась — и в этот момент лестница качнулась. Всё произошло в одно мгновение: она потеряла равновесие, пол ушёл из-под ног, и она полетела вниз, не успев даже вскрикнуть. Но падения не было. Чьи-то руки поймали её — сильные, холодные, но надёжные. Книга выпала, гулко ударилась об пол. Эвелин замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах. Он держал её — тот незнакомец из кресла. Его лицо было близко, в полумраке библиотеки оно казалось ещё бледнее, ещё усталее. Тёмные волосы падали на лоб, под глазами залегла тень — не от бессонницы, от веков. Но в его глазах, тёмных и глубоких, мелькнуло что-то живое. Он не отпускал её, и в этом прикосновении — его руки на её талии — она вдруг перестала дышать. А потом — вспышка.

***

Они сидят у камина. Пламя лижет поленья, и в комнате тепло — тем особым, живым теплом, которое она давно забыла. Она вяжет — что-то маленькое, детское, из мягкой зелёной шерсти. Он читает вслух — не Петрарку, а что-то смешное, от чего она улыбается, не поднимая глаз. Он поднимает взгляд, смотрит на неё, и в его глазах — тепло. Не то, которое согревает тело, а то, которое согревает душу. Она откладывает вязание, подходит, садится на пол у его ног, кладёт голову ему на колени. Он гладит её по волосам — медленно, осторожно, как будто она сделана из утреннего тумана и может растаять. — Я боюсь, — говорит она. — Чего? — Что это закончится. Он молчит. Потом наклоняется, целует её в макушку, и она чувствует его губы — тёплые, живые. — Всё заканчивается, — говорит он. — Но не это. Она поднимает лицо, смотрит на него. — Маркус, — шепчет она. — Я боюсь.

***

Видение погасло. Эвелин стояла на полу, прижатая к его груди, и слёзы текли по её щекам. Она не знала, чьи это воспоминания — её или его, но внутри всё кричало: это правда. Это было. Может быть, в другой вселенной или в другом времени. Но это было. Он всё ещё держал её, не отпуская. — Вы в порядке? — его голос был тихим, ровным, но в нём слышалась странная осторожность. Словно он боялся спугнуть. Она кивнула, не в силах говорить. Отстранилась, подняла книгу. Пальцы дрожали так сильно, что она едва удерживала тяжёлый том. — М….. — начала она и запнулась. На губах замерло имя. Маркус. Она хотела произнести его, но что-то остановило. Страх? Неуверенность? Или понимание, что если она назовёт его сейчас, то разрушит что-то хрупкое, что только начало складываться между ними? — Вы мне… — она сглотнула, подбирая слова. — Вы мне кажетесь таким знакомым. Словно я вас уже знала. Очень давно. Он смотрел на неё — пристально, изучающе, как будто видел не только её лицо, но и что-то за ним. Что-то, что было скрыто от посторонних глаз. — Знакомым? — переспросил он. — Да. — Она провела рукой по лицу, стирая слёзы. — Извините. Я не знаю, что на меня нашло. Просто… устала. Недосып, перелёт, впечатления. Он не ответил. Только продолжал смотреть. И в этом взгляде, тёмном и глубоком, она увидела то, чего не замечала раньше. Не пустоту. Боль. Такую старую, такую огромную, что она не помещалась в одной груди. — Берегите себя, синьорина, — сказал он наконец. — Книги иногда бывают тяжелее, чем кажутся. Она кивнула, прижала «Volterra» к груди и вышла, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не окликнул её. Но в полумраке библиотеки, когда дверь закрылась, Маркус долго смотрел на пустой проём. Она сказала «знакомым». Она плакала. Она смотрела на него так, как смотрела только одна женщина — тысячи лет назад. — Доротея, — прошептал он в пустоту. И имя, сорвавшееся с губ, прозвучало не вопросом, а надеждой. В гостинице было шумно — казалось, весь класс готовился к маленькому приключению. Майк носился с идеей устроить пикник на холмах, пока рейсы отменили, и заражал своим энтузиазмом всех вокруг. — Ты не представляешь, какие там виды! — говорил он, размахивая телефоном с загруженной картой. — С холмов видно всю долину! А на закате — просто космос! Джессика уговаривала всех взять побольше вина и закусок, потому что «итальянский пикник без вина — не пикник». Анджела пекла печенье с шоколадом, которое никому не давала пробовать, утверждая, что «оно должно настояться». Майк и ещё несколько парней тащили пледы, колонку и даже маленький мангал. Эвелин стояла у окна, прижимая к себе книгу, и смотрела, как за окном медленно собираются тучи. Внутри всё дрожало — не от холода, от того, что произошло в библиотеке. Она всё ещё чувствовала его руки на своей талии, его дыхание, его взгляд. Она подошла к маленькому зеркалу над тумбочкой. Из отражения на неё смотрела бледная худенькая девушка с длинными светло-русыми волосами, которые сегодня вились крупными кольцами — влажность Италии делала их непослушными. Тёмные глаза сияли тревожным огнём, под ними залегли синеватые тени от бессонницы. На ней был простой льняной сарафан цвета слоновой кости и вязаный кардиган, наброшенный поверх — чтобы не замёрзнуть на ветру. Эрик заметил, как она поправила выбившуюся прядь, и подумал, что она похожа на старинную куклу — хрупкую, красивую, немного потерянную. Но не сказал этого, только улыбнулся и протянул руку. — Ты с нами? — спросил Эрик, появляясь с большим пледом и корзиной в руках. Его глаза светились предвкушением. — Да, — ответила она, пряча книгу в рюкзак. — Мне нужно проветриться. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что она на секунду забыла о холодных руках и тёмных глазах. Забыла о снах и воспоминаниях. Просто стояла и смотрела на него — живого, настоящего, её. — Тогда поехали, — сказал он. Они ехали на двух арендованных минивэнах, набитых до отказа пледами, корзинами и громкими голосами. Дорога вилась между холмами, покрытыми оливковыми рощами и кипарисами, которые чёрными свечами уходили в серое небо. Воздух пах тмином, влажной землёй и чем-то ещё — тем, что она не могла назвать, но что было до боли знакомым. Эвелин сидела у окна, положив голову на плечо Эрика, и смотрела, как за стеклом мелькают поля, виноградники, маленькие каменные домики с черепичными крышами. Внутри разливалось странное спокойствие — такое, какое бывает перед бурей, когда природа замирает в ожидании. — О чём думаешь? — спросил Эрик, поглаживая её по руке. — О том, как всё странно, — ответила она. — Мы приехали в Италию, а кажется, что попали в другой мир. — В хороший? — В запутанный. Он не стал спрашивать, что она имеет в виду. Просто поцеловал её в висок и сказал: — Зато вечером будет костёр. И печенье Анджелы. И вино. И мы. Что ещё нужно для счастья? Она улыбнулась. В его словах была такая простота, такая человеческая теплота, что на секунду ей показалось, что всё действительно может быть хорошо. Они расположились на поляне, откуда открывался вид на долину — бескрайние зелёные холмы, уходящие к горизонту, где небо сливалось с землёй в серо-голубой дымке. Вдалеке виднелись крыши маленькой деревушки, и оттуда доносился едва слышный звон колоколов. Кто-то включил музыку — что-то лёгкое, итальянское, с аккордеоном и гитарой. Кто-то расстелил пледы, достал еду, вино, сок. Джессика уже успела сделать сто фотографий для своих соцсетей. Майк пытался разжечь мангал, но ветер всё время задувал огонь. Эвелин сидела на пледе, прислонившись к Эрику, и смотрела, как солнце медленно клонится к закату, разливая по небу бледно-розовые, лиловые и золотые чернила. Ветер трепал её волосы, и она чувствовала себя почти счастливой. Почти. — Эви, — Анджела протянула ей печенье, ещё тёплое, с тающим шоколадом внутри. — Попробуй. Я старалась. Она откусила кусочек — мягкое, сладкое, домашнее. Вкус детства, которого у неё не было. — Вкусно, — сказала она. — Очень. Анджела просияла. Время тянулось медленно, как тягучий мёд. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то просто лежал на пледе и смотрел в небо. Эрик обнимал Эвелин, и его руки были такими тёплыми, такими живыми, что она закрыла глаза и позволила себе просто быть. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он. Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах — карих, тёплых, с золотистыми искрами — отражался закат. — Ты просто влюблён, — ответила она. — Да, — сказал он. — Влюблён. И поцеловал её. Нежно, медленно, как будто у них была целая вечность. Его губы пахли корицей и кофе, и в этом поцелуе не было ни боли, ни сомнений, ни тьмы. Только свет. Только тепло. Только то, что останется с ней, даже когда всё рухнет. Рядом кто-то свистнул, кто-то зааплодировал. Джессика крикнула: «Наконец-то!» Майк добавил: «Горючего не хватало!» Эвелин рассмеялась, уткнувшись лицом в плечо Эрика. И в этот момент всё казалось правильным. Идеально правильным. Когда стемнело и костёр разгорелся в полную силу, отбрасывая на лица танцующие тени, Эвелин отпросилась прогуляться. — Одна? — обеспокоился Эрик. — Я недалеко, — пообещала она. — Хочу посмотреть на звёзды. Вдали от света. — Не пропадай долго. — Не пропаду. Она пошла к краю поляны, где лес начинал свою тёмную песню. Ветви низко нависали, и в воздухе пахло мхом, сыростью и чем-то древним, что спало в этой земле тысячи лет. Трава под ногами была мягкой, влажной от росы. Где-то ухала сова, где-то в кустах шуршал ёжик. Она остановилась у старого дуба, прислонилась к стволу, закрыла глаза. В голове всё ещё крутились обрывки видения из библиотеки: камин, его руки в её волосах, шёпот «Всё заканчивается. Но не это». А потом — холод. Тот самый, из переулка. Она открыла глаза и увидела его. Высокий светловолосый силуэт стоял вдали, почти сливаясь с тенями. Его лицо было бледным, красивым, пугающим. В глазах не было света — только тьма. Но в этой тьме тлело что-то, что она уже видела. В другом сне. В другой жизни. — Вы следите за мной? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он шагнул ближе. Теперь она видела его лицо — резкие черты, светлые волосы, которые ветер почти не трогал, и губы, сжатые в тонкую линию. — Твои волосы пахнут цветами, — сказал он вдруг. Она замерла. Холод окатил всё её тело, словно электрический разряд. — Это масло для волос, — ответила она. В его глазах что-то изменилось. Совсем чуть-чуть — но она заметила. В них мелькнуло узнавание. И боль. И ещё что-то — то, что он никогда не показывал. А потом — вспышка.

***

Она проснулась от того, что в комнате было холодно. Он сидел на краю её постели, в тёмном плаще, пахнущем дымом и железом. Свет умирающей свечи падал на его лицо, делая его резче, старше. — Ты меня напугал, — сказала она. — Хорошо. — Почему хорошо? — Потому что ты должна меня бояться. Его рука коснулась её щеки — холодная, но нежная. Она не отшатнулась. — Ты даже не вздрагиваешь. — С чего мне вздрагивать? — Я могу сделать тебе больно. — Но не делаешь.

***

Воспоминание погасло. Эвелин стояла, прислонившись к дубу, и голова кружилась. Он был рядом — так близко, что она чувствовала его холод. Он протянул руку, коснулся её щеки — холодно, как тогда, во сне. Она не отстранилась. И тогда заметила кольцо на его пальце — простое серебряное, с едва заметной царапиной. — Красивое кольцо, — сказала она. Он отдёрнул руку, сжал пальцы в кулак. Он не ответил. Только смотрел на неё — пристально, тяжело, как на загадку, которую не может разгадать. — Возвращайся к своим друзьям, — сказал он. — Почему? — начала она, но не успела договорить. Он исчез — так же бесшумно, как появился. Только холод остался на её щеке и странное ощущение, что она только что разговаривала с кем-то, кто давно уже должен был быть мёртв. Она постояла ещё минуту, прижимая ладонь к лицу, потом развернулась и пошла к костру. Она вернулась, когда костёр уже прогорел до красных углей, а небо над головой стало тёмно-синим, почти чёрным, усыпанным редкими звёздами. В воздухе пахло дымом, жжёной корой и жареным мясом. — Ты пропала! — Эрик обнял её, прижал к себе. — Я уже хотел идти искать. — Просто засмотрелась на звёзды, — ответила она, утыкаясь носом в его плечо. Он пах костром, потом и чем-то сладким — может быть, тем печеньем, которое раздавала Анджела. Тепло. Живое. Настоящее. Они сели у огня, и Эрик накинул ей на плечи плед. Джессика передала кружку с горячим чаем. Майк рассказывал что-то смешное про итальянского водителя автобуса, и все смеялись. Анджела тихо переписывалась с кем-то в телефоне и улыбалась. Эвелин смотрела на них — на своих друзей, на Эрика, на огонь, который танцевал в темноте, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от которого кружится голова, а то, от которого хочется жить. — Я люблю тебя, — сказал Эрик, наклоняясь к её уху. Она повернулась, посмотрела на него. В его глазах отражались угли костра, и в этом отражении было столько света, что она на секунду забыла о холодных пальцах, о тёмных глазах, о снах, которые разрывали её голову на части. — И я тебя, — ответила она. Он поцеловал её — долго, нежно, так, как целуют, когда хотят запомнить мгновение навсегда. Рядом кто-то снова свистнул. Кто-то крикнул: «Горько!» Джессика сфотографировала их на телефон, пообещав отправить фото. Эвелин рассмеялась и прижалась к Эрику, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. И в этот момент ей показалось, что всё может быть просто. Что она может быть просто девушкой, которая сидит у костра со своим парнем, пьёт чай, слушает музыку и не думает о прошлом, которого не помнит. Но в глубине, там, где прятались сны, что-то ждало. ︵‿︵‿୨༺𖤓༻୧‿︵‿︵ Мне важно знать, что вы чувствуете.  Ваше мнение и ♡ вдохновляют продолжать.