Холод.

И вдруг остановилась. В узком переулке, между двумя старыми домами, была тьма. Не такая, как везде. Глубже. Гуще. И в этой тьме — что-то было. Она не слышала шагов. Не видела движения. Но чувствовала. Холод. Мурашки по коже. Ощущение, что на неё смотрят — тяжело, пристально, не отрываясь. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Она хотела сделать шаг вперёд — из любопытства, из страха, из того странного притяжения, которое не могла объяснить. Но ноги не слушались. А потом — тишина стала ещё плотнее. Там, в темноте, кто-то был. Она не видела лица. Только силуэт — высокий, широкоплечий, неестественно прямой. Он не двигался. Просто стоял. И смотрел. В этом взгляде было что-то, от чего кровь стыла в жилах. Не страх. Холод. Такой, который проникает в кости, в лёгкие, в самое сердце. Она развернулась и пошла. Быстро. Почти побежала. Не оглядываясь. Только когда дверь гостиницы оказалась перед ней, она позволила себе выдохнуть.

***

Тем временем в переулке

***

Он стоял в тени, не двигаясь. Пальцы сжимали каменный выступ, и от этого давления камень пошёл мелкими трещинами, как паутина. — Ваше Величество? — голос Алека раздался из темноты, тихий, почтительный. — Догнать её? Он молчал. Он всё ещё чувствовал её — запах сладкой, нежной крови, который щекотал ноздри, заставлял мышцы напрягаться, а зубы — удлиняться. Но не только это. Что-то ещё. Что-то, что он не чувствовал тысячу лет. Странно. Он смотрел в ту сторону, где исчез её силуэт, и в голове крутилось одно слово, которое он не мог объяснить. Знакомая. — Нет, — сказал он наконец. Голос был ровным, холодным, как лёд. — Не надо. Он шагнул из тени, и луна на мгновение высветила его лицо — бледное, красивое, без единой эмоции. Светлые волосы падали на лоб, глаза были тёмно-алыми, и в них не было ничего живого. — Продолжаем охоту, — бросил он. Но внутри, там, где не было места чувствам, что-то дрогнуло. И, сам того не желая, он вспомнил. Другую. Тоже с запахом цветов и ветра. Тоже с сердцем, которое билось так быстро, что, казалось, вот-вот остановится. Её смех. Её глаза. Её голос, который он не слышал так долго, что уже забыл, как он звучит. Он сжал кулак, отгоняя воспоминание. Ногти впились в ладонь, но боли не было. Давно уже не было. — Ваше Величество? — снова позвал Алек. — Я сказал — продолжаем. И они ушли в ночь, оставив переулок пустым. Но холод остался. И запах — сладкий, нежный, невозможный — всё ещё щекотал ноздри, напоминая о том, что он давно похоронил.

Воспоминания появились ему сами

Она сидела на подоконнике, болтая ногами, и перебирала струны маленькой лютни — не играла, просто трогала, слушая, как отзывается дерево. Вечернее солнце золотило её волосы, делало их почти прозрачными. Он вошёл без стука. Остановился в дверях, скрестив руки на груди. — Ты должна была быть в своей комнате. — А я здесь, — ответила она, не поднимая глаз. — Какая разница? — Разница в том, что тебя ищут. — Пусть ищут. Он шагнул ближе. Его сапоги стучали по каменному полу — тяжело, размеренно. Она почувствовала его приближение раньше, чем увидела: воздух стал плотнее, холоднее. — Ты специально делаешь мне назло? — спросил он, останавливаясь рядом. Она наконец подняла голову. В её глазах танцевали искры — не страх, вызов. — А ты специально меня контролируешь? — Я забочусь о тебе. — Нет. Ты охраняешь меня, как вещь. Он резко выдохнул — не то усмехнулся, не то разозлился. Схватил лютню, вырвал из её рук, отбросил в сторону. Та глухо ударилась о стену и затихла. — Зачем ты это сделал? — она не закричала, но голос стал ниже, твёрже. — Затем, что ты не слушаешь. Она спрыгнула с подоконника, оказалась почти вплотную к нему. Между ними было меньше ладони. Она чувствовала его запах — дым, железо, что-то острое. — Я не собака, чтобы слушаться. — Я знаю. — Тогда почему? Он сжал её плечи — крепко, но не больно. Провёл большими пальцами по ключицам, словно проверяя, здесь ли она. — Потому что я не умею иначе. Она замерла. В его глазах, светлых, почти прозрачных, не было злости. Было что-то другое — то, что он никогда не называл. — Ты мог бы просто попросить меня остаться, — сказала она тихо. — Я не умею просить. — А я не умею угадывать. Он наклонился, коснулся лбом её лба. Его дыхание было прохладным, но близость обжигала. — Останься, — сказал он. Это прозвучало не как просьба. Приказ. Но в приказе этом была такая тоска, что у неё защипало в носу. — Я никуда и не уходила. — Знаю. Она подняла руку, коснулась его щеки. Кожа была гладкой, холодноватой, но под ней — живое тепло. Он перехватил её запястье, не дал убрать руку. — Не делай так больше, — сказал он. — Что именно? — Не заставляй меня искать тебя. Она хотела ответить что-то колкое, но не смогла. Потому что в его голосе была не только ревность. Был страх. Настоящий, липкий, который он не показывал никому. — Хорошо, — прошептала она. — Не буду. Он отпустил её плечи, но запястье не выпустил. Просто стоял, сжимая её руку, и смотрел в окно, где догорал закат. — Ты пахнешь цветами, — сказал он вдруг. — Это масло для волос. — Мне нравится. Она улыбнулась — уголком губ, тайно. — Это комплимент? — Констатация. — С тобой невозможно. Он повернул голову, посмотрел на неё. И на мгновение — совсем короткое — его лицо стало мягче. — А ты всё равно здесь. — Да, — ответила она. — Всё равно здесь. Они стояли так, пока за окном не стемнело. Он так и не отпустил её руку. Она так и не попыталась её выдернуть. Это было неправильно. Но это было их «правильно».

Гостиница. Ночь

Эвелин сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Сны. Библиотека. Незнакомец с пустыми глазами, который во сне был таким живым. А теперь — тьма, которая смотрела на неё. Холод, от которого стыла кровь. Что происходит? — думала она. — Я схожу с ума? Ответа не было. Только сердце всё ещё колотилось слишком быстро. Она легла, закрыла глаза. И долго не могла уснуть, боясь, что сны вернутся. Но сны пришли. Другие. Кошмары Ей снилась тьма. Не та, что в переулке, — другая. Бесконечная. Бездонная. Она падала в неё, и кто-то кричал её имя, но она не могла разобрать — кто. Голос был далёким, чужим, а потом — знакомым. До боли. А потом — боль. Короткая, острая, в груди. Как удар ножом. Как предательство. Она хотела закричать, но не могла. Только слышала, как кто-то говорит: — Ты моя. Ты всегда была моей. И голос этот был холодным. Беспощадным. И в то же время — полным такой тоски, что у неё перехватывало дыхание. Она проснулась с криком, села на кровати, тяжело дыша. В комнате было темно, и только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах. А в углу — кто-то был. Высокий силуэт. Тёмный. Неподвижный. Эвелин замерла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. — Кто здесь? — прошептала она. Никто не ответил. Она протянула руку к ночнику, щёлкнула выключателем. Свет залил комнату — резкий, белый, больной. В углу никого не было. Только вешалка с верхней одеждой, на которой висела её куртка. Эвелин выдохнула. Показалось. Просто показалось. Но она не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают. Что кто-то — или что-то — смотрит на неё из темноты, которую не может разогнать даже свет. Она снова легла, но глаза не закрывала. Смотрела в потолок, боясь снова уснуть. Но усталость взяла своё.

***

Сон.

***

Ей снился холод. Ей снился бал. Зал был огромным, с высокими потолками, расписанными фресками, и сотнями свечей, которые горели в тяжёлых люстрах. Свет был золотым, тёплым, но почему-то не согревал. Музыка лилась откуда-то сверху — старинная, плавная, с ноткой грусти. Она стояла у колонны, чувствуя на плечах тяжесть платья — бархат, кружево, что-то, что стягивало дыхание. Вокруг кружились пары, мелькали улыбки, веера, перчатки. Но она не смотрела на них. Она смотрела на него. Он сидел в дальнем конце зала, в кресле, которое поставили специально для него. Светловолосый, с бледным, красивым лицом, на котором не было ни улыбки, ни интереса. Его пальцы постукивали по подлокотнику — медленно, раздражённо. Она знала, что он наблюдает за ней. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, холодный, собственнический. И это заставляло её то ли бояться, то ли… улыбаться. Она не помнила, как оказалась в самом центре танцев. Молодой человек с тёмными волосами, пригласил её, и она не отказала — потому что отказать было невежливо, потому что хотелось почувствовать себя свободной, хотя бы на минуту. Они танцевали. Он что-то говорил — любезности, смеялся. Она отвечала, не слыша себя. Всё её внимание было приковано к тому, кто сидел в кресле. А потом музыка стихла. Она обернулась. Кресло было пустым. Сердце пропустило удар. Она извинилась перед кавалером и сделала шаг к выходу — но не успела. Чья-то рука сжала её запястье — сильно, до боли. — Ты танцуешь с ним, — голос был тихим, ровным, но в нём клокотало что-то опасное. Она подняла глаза. Он стоял перед ней — слишком близко, слишком прямо. Его лицо было спокойным, но глаза горели. Тёмным, тяжёлым огнём. — Это просто танец, — ответила она. — Это не просто танец. Он смотрел на тебя. — Люди смотрят друг на друга. Это не преступление. Он сжал её запястье сильнее. Она не вскрикнула. Не отшатнулась. Просто смотрела на него, и в её глазах не было страха. — Отпусти, — сказала она. — Нет. — Пожалуйста. Он замер. В его глазах что-то дрогнуло — удивление или боль, она не поняла. Но пальцы разжались. Он отпустил её руку и сделал шаг назад. — Не танцуй больше ни с кем, — сказал он. — Ты не можешь мне приказывать. — Могу. — Он наклонился к её уху, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Потому что ты моя. Даже если ты этого ещё не поняла. Она хотела ответить, но он уже развернулся и ушёл, растворившись в толпе. А она осталась стоять, потирая покрасневшее запястье, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И в этом бешеном ритме было не только возмущение. Было что-то ещё. То, что она не осмеливалась назвать. В комнате было темно, и только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах. Но что-то было не так. Эвелин проснулась. По щекам текли слезы. Открыв глаза, она увидела темный силуэт сидевший на кровати. Рука. Холодная, но нежная. Пальцы коснулись её щеки, гладя, успокаивая, и в этом прикосновении было что-то такое, от чего её дыхание сбилось. Сердце замерло, а потом заколотилось с новой силой. Не страх. Что-то другое. Что-то, что она не могла назвать. — Ты… — начала она. Но он исчез. Просто растворился в темноте, не издав ни звука, не нарушив тишины. Как будто его и не было. Она осталась одна. С его холодом на щеке. С его невысказанными словами. С обрывками сна, в котором она осталась в бальном зале. А что было дальше, оставалось где-то там, в царстве Морфея. Эвелин включила свет. Никого. Все было на привычных местах. Только её дыхание — слишком громкое в этой тишине. Она просидела до утра, не смыкая глаз. Но сны больше не приходили. Только темнота. И в ней — два взгляда. Один — тёплый, печальный, как осенний дождь. Второй — холодный, как зимний ветер. Она не знала, кто они. Но знала — это не просто сны. ︵‿︵‿୨༺𖤓༻୧‿︵‿︵ Мне важно знать, что вы чувствуете.  Ваше мнение и ♡ вдохновляют продолжать.