Пролог. «Город под дождём»

Есть города, которые любят себя выставлять напоказ. Париж разводит руками-бульварами, Нью-Йорк лезет в глаза неоновыми локтями небоскребов. Санкт-Пауль-им-Реген — другой. Он прячется в складках старой Европы, хотя географически никогда не мог определиться, к какой стране принадлежит. То ли Германия тёрлась о него рёбрами своих законов, то ли Франция тянула одеяло на себя, то ли вообще какая-то забытая Богом земля, от которой осталось только эхо в названиях улиц и католическое имя святого, которое город носил как старую, выцветшую рясу. Главная артерия города — проспект Святого Павла — вымощена булыжником, который помнит колёса вермахта и каблуки оккупационных комендатур, а теперь помнит резину дешёвых китайских скутеров и подошвы усталых рабочих с фабрики по производству картонной тары. Фабрика эта — сердце Санкт-Пауля. Огромное, больное, кирпичное сердце, которое качает по артериям улиц утренний смрад дешёвого клея и картонной пыли. Ровно в шесть тридцать оно выдыхает из своих цехов тысячи людей. Они растекаются по городу, как серая кровь, чтобы через час снова замереть в кроватях и через восемь часов снова собраться в аорте фабричных ворот. В Санкт-Пауле никогда не бывает солнца. Это не метафора. Город построили в низине, куда облака заползают, как бродячие собаки, и ложатся на крыши на недели, на месяцы. Местные шутят: если ты увидел тень, значит, у тебя галлюцинации. Но шутка старая, никто уже не смеётся. Здесь не снимают кино. Сюда не приезжают туристы. Здесь просто живут. Терпеливо, тяжело, как умеют жить только в городах, у которых есть красивое имя, но нет будущего. В одной из таких улиц, что отходит от проспекта Святого Павла, как трещина от удара, стоял дом. Самый обычный. Серый. С облупившейся штукатуркой, которая когда-то была розовой (кто-то давно пытался добавить городу жизни), а теперь напоминала цвет застарелого синяка. Дом номер тринадцать по улице Тихих Садов. Название улицы было единственным, в чём город позволял себе насмешку. Садов здесь не было никогда. В мансарде этого дома жил Дамиан. Будильник не зазвонил. Дамиан проснулся сам — от тишины. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где старая балка рассекала комнату надвое, как шрам. Глаза открылись ровно в шесть пятнадцать. Организм, за годы фабрики, научился просыпаться раньше механизмов, словно боялся, что однажды механизмы сдадутся, а он останется в кровати навсегда. Рядом зашевелилась Летиция. Она всегда просыпалась после него. Как будто ждала разрешения. Сначала он чувствовал тепло её руки, которая ложилась ему на грудь. Потом — дыхание в плечо. — Ты уже не спишь? — голос сонный, тёплый, как шерстяной плед, хотя пледа у них не было — только тонкое байковое одеяло из армейских запасов. — Сплю, — ответил он хрипло. Она тихо засмеялась. Смех у неё был короткий, как будто она боялась разбудить кого-то ещё в этой квартире. Хотя кого здесь будить? Только мышей за обоями. Да старую трубу за стеной, которая стонала, когда сосед сверху спускал воду. Дамиан повернул голову. Летиция лежала на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Глаза — медовые, тёплые, в них ещё плавал туман сна. Она улыбалась той самой улыбкой, ради которой он когда-то... ради которой он вообще всё ещё вставал по утрам в этом промозглом городе. — Кофе? — спросила она. — А ты сваришь? — Я всегда варю. Она легко, почти невесомо, коснулась губами его плеча и встала. Дамиан смотрел, как она идёт к двери. Тонкая, в длинной футболке, которая сползала с одного плеча. Босая. На левой ноге, на мизинце, у неё был старый шрам — она порезалась о стекло года два назад, ещё на пикнике, когда они ездили к старому карьеру за городом. Он помнил, как перевязывал ей палец, как ругался, что она не смотрит под ноги, а она только смеялась и говорила, что он похож на большого пса. Дверь в спальню закрылась. Дамиан полежал ещё минуту. Потом сел, свесив ноги с кровати. Пол был ледяной. Он нашарил ступнями тапки — один, второй. Встал, потянулся. Хрустнула спина. Хрустнула шея. Тридцать лет, а чувствуешь себя на все пятьдесят. Он вышел в коридор. Квартира была маленькой — студия с отдельной спальней, которую они называли «комната», хотя помещалось там только кровать и платяной шкаф. Кухня совмещалась с гостиной: диван, который продавался вместе с квартирой, видавший виды стол, два стула (третий сломался в прошлом году, когда на него сел пьяный Марсель), и кухонный гарнитур, который, кажется, помнил ещё, как в Санкт-Пауль заходили американские войска. Летиция стояла у плиты. На ней был длинный, до пола, халат — лёгкий, серый, с мелким цветочным рисунком, который она купила в секонд-хенде у вокзала за три евро. Она колдовала над туркой. — Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Сейчас будет. Дамиан сел за стол. На столе лежала вчерашняя газета «Санкт-Паульский вестник», которую он так и не дочитал. На первой полосе — снова политики, снова врут. Заметка об очередном заседании муниципалитета, где решали, красить ли мост через речку Шварцбах или уже проще разобрать. Он отодвинул газету в сторону. За окном моросил дождь. В Санкт-Пауле он моросил всегда. Капли стекали по стеклу, искажая мир за окном: серая улица, серая стена дома напротив, серое небо. Город просыпался, если это можно было назвать пробуждением. Летиция поставила перед ним чашку. Кофе пах правильно — густо, терпко, обещанием того, что утро всё-таки имеет смысл. — Спасибо, — буркнул он. Она села напротив, обхватив свою чашку ладонями. Не пила. Просто грела руки. — Опять дождь, — сказала она, глядя в окно. — Опять. — Может, сегодня не пойдёшь? Он усмехнулся. Усмешка вышла злой. — Ага. Скажу начальнику: «Летиция сказала не идти». Он обрадуется. — Он бы обрадовался, если бы ты ему в морду дал, — спокойно сказала она. Дамиан хмыкнул. Она умела шутить. Тихо, без нажима. Как будто гладила его по голове словами. Он пил кофе. Она сидела напротив. За окном серая вода текла по серому стеклу. В комнате было тихо, только тикали старые часы на стене — наследство от прежних хозяев, которые Дамиан так и не выкинул, потому что было лень. И потому что Летиция сказала, что они «уютные». — Дамиан? — позвала она. — М? — Ты меня любишь? Он поднял глаза. Летиция смотрела на него в упор. Взгляд серьёзный, без обычной утренней ласки. — С утра пораньше? — спросил он, пытаясь отшутиться. — Просто ответь. Он вздохнул. Поставил чашку. Посмотрел на неё — на эти волосы, на эти глаза, на этот халат, на родинку над губой, которую он целовал тысячу раз. — Люблю, — сказал он. Коротко. Хрипло. И как-то... виновато, что ли. Она улыбнулась. Снова той улыбкой, ради которой он готов был терпеть этот город, эту фабрику, этот дождь. — Я знаю, — сказала она. — Я просто хотела услышать. За стеной залаяла собака. Соседка сверху, фрау Хофман, включила телевизор — голос диктора пробивался сквозь потолок неразборчивым гудением, перекрывая шум дождя. Санкт-Пауль окончательно просыпался. Фабрика уже час как заглатывала первую смену, вторая смена через полчаса должна была встать под душ и надеть униформу. Дамиан допил кофе. Поднялся. — Пойду в душ. — Иди, — кивнула она. — Я пока соберу тебе завтрак. Он прошёл мимо неё, на секунду задержавшись, чтобы провести ладонью по её волосам. Она прикрыла глаза, как кошка, подставляясь под ласку. В душе была горячая вода. Редкая удача для Санкт-Пауля. Дамиан стоял под струями, закрыв глаза, и думал о том, что, в общем-то, всё не так плохо. Есть работа. Есть квартира. Есть она. Через пятнадцать минут он вышел — чистый, пахнущий дешёвым мылом. Летиция уже накрыла на стол: два бутерброда с сыром и колбасой, нарезанное яблоко. — Ты как Золушка, — сказал он, садясь. — А ты как принц, который потерял туфельку и теперь ходит в ботинках с дырявой подошвой, — парировала она. Он засмеялся. Редко, но искренне. Завтрак пролетел быстро. Он жевал бутерброд, листая ленту в телефоне. Она сидела рядом, подперев щеку рукой, и просто смотрела на него. — Чего смотришь? — спросил он с набитым ртом. — Красивый, — сказала она. — Врёшь. — Не вру. Он доел, вытер руки о салфетку, встал. Надел куртку — старую, кожаную, с оторванным внутренним карманом. Подошёл к двери. — Ты сегодня вечером во сколько? — спросила Летиция из кухни. — Обычно. К шести буду. — Я приготовлю что-нибудь вкусное. — Ага. Он уже взялся за ручку двери, когда услышал её шаги. Она подошла сзади, обняла, прижалась щекой к его спине. — Будь осторожен, — прошептала она. — С кем? С картонными коробками? — усмехнулся он. — С людьми, Дамиан. С людьми будь осторожен. Он развернулся, поцеловал её в лоб. Коротко, быстро. — Буду. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Дамиан стоял на лестничной клетке. Лестница пахла кошками и тушёной капустой — запах, въевшийся в стены Санкт-Пауля намертво. Сосед снизу, пан Витольд, как раз выносил мусор и зыркнул на Дамиана недовольно. — День добрый, — буркнул Дамиан. Пан Витольд ничего не ответил, только хмыкнул и заковылял вниз. Он всегда косился на Дамиана. То ли из-за шума (хотя какой шум?), то ли просто потому, что в Санкт-Пауле не принято желать добра. Дамиан спускался медленно. На площадке второго этажа остановился. Прислушался. Из их квартиры сверху не доносилось ни звука. Летиция никогда не шумела. Она вообще была тихая, как тень. Он вышел на улицу. Дождь моросил в лицо. Город дышал сыростью и безнадегой — этим особым запахом мокрого камня, ржавого железа и дешёвого табака. Дамиан поднял воротник и зашагал в сторону фабрики. Мимо него плыли серые лица, серые куртки, серые зонты. Он не смотрел на них. Он думал о том, как вечером вернётся домой, а там будет она. Будет ужин. Будет тепло. Будет тишина. Он не знал, что это утро уже было мёртвым. Что Летиция, которая махала ему сейчас рукой из окна мансарды (он не обернулся, не увидел), на самом деле стояла в пустой комнате. Что окно было закрыто. Что стекло отражало только дождь и пустоту за спиной. Что в городе Святого Павла, городе вечного дождя, уже полгода никто, кроме него, не слышал её голоса. Но это он узнает позже. А пока — просто утро. И просто дождь. И просто жизнь, которая уже кончилась, но почему-то всё ещё длилась.