«Фабрика»

Фабрика называлась «Санкт-Пауль Картонаж» — громкое имя для места, где из мертвых деревьев делали мертвые коробки, чтобы в них упаковывать живые вещи, которые потом кто-то где-то распаковывал и выбрасывал упаковку. Круг бессмысленности, замкнутый на этом кирпичном прямоугольнике в три этажа, с вечно запотевшими окнами и трубой, которая кашляла в небо серым дымом даже по воскресеньям. Дамиан толкнул тяжелую металлическую дверь проходной. Турникет лязгнул, пропуская его. Васян из охраны — здоровенный детина с лицом, изъеденным оспой, и вечной сигаретой в углу рта — кивнул. — Привет, убийца, — сказал он. Дамиан замер. Сердце пропустило удар. — Чего? Васян хмыкнул, поправил кепку. — Говорю, опоздал бы еще на пять минут — убил бы тебя сам. Шеф уже рыскает. Сердце снова забилось. Дурак. Старая шутка. Васян всегда так здоровался. «Убийца», «бандит», «гроза картона». Просто слова. Просто воздух. Дамиан выдавил улыбку и прошел дальше. Раздевалка пахла потом, сыростью и чем-то сладковатым — то ли освежителем, то ли крысиным ядом. Он переоделся в синюю униформу с выцветшей нашивкой «Д. К.», сунул сменку в шкафчик и захлопнул дверцу. На металле, в углу, была нацарапана чья-то инициалы и дата — 1987. Кто-то работал здесь еще до того, как Дамиан родился. Кто-то, кого уже, наверное, нет. — Дамиан! — окрик резанул по ушам. Шеф цеха, герр Кунц, стоял в проходе. Маленький, лысый, с вечно красным лицом человека, у которого давление подскакивает от одного взгляда на рабочих. Он напоминал злого хомяка, которого перекормили офисной бумагой. — Ты почему вчера не доделал партию на третьем прессе? Дамиан сжал челюсти. Летиция говорила: «Считай до десяти». Она всегда так делала, когда он закипал. Просто считала про себя, и гул проходил. Раз. Два. Три. — Я доделал, — ответил он ровно. — Вальтер сказал, что хватит. — Вальтер тебе сказал! А я тебе говорю, что не хватило! — Кунц подошел ближе, встал почти вплотную. От него пахло дешевым одеколоном и вчерашним пивом. — Ты здесь работаешь или просто греешь место? Четыре. Пять. Шесть. — Я работаю. — Работаешь он! — Кунц фыркнул. — Я за тобой смотрю, Дамиан. Ты постоянно где-то витаешь. Думаешь, я не вижу? Работать надо, а не в облаках летать. Или твоя баба тебя так отвлекает? Семь. Восемь. Дамиан почувствовал, как кулаки сжимаются сами. В груди заворочалось что-то горячее, знакомое. Он представил, как берет Кунца за этот дурацкий галстук, которым тот повязывает шею поверх свитера, и прижимает лицом к прессу. Прямо к движущейся ленте. — Все понял, герр Кунц, — сказал он сквозь зубы. — Сегодня доделаю. Кунц посмотрел на него с подозрением. Видимо, ждал взрыва. Не дождался. — Смотри у меня, — буркнул он и ушел, шаркая подошвами по бетонному полу. Девять. Десять. Дамиан выдохнул. Медленно разжал пальцы. Летиция бы гордилась. Или улыбнулась своей тихой улыбкой и сказала: «Видишь? Ты можешь». Цех гудел. Лязгали механизмы, шипел пар, визжали приводные ремни. Дамиан прошел на свое место — к третьему прессу, огромной железной махине, которая с равнодушием бога штамповала из гофрокартона заготовки для коробок. Ритмичный стук: вжих — удар, вжих — удар. Как сердце фабрики. Рядом уже работал Вальтер — тощий, сутулый мужик под пятьдесят, с вечно синими от краски пальцами. Он курил одну за другой, хотя курить в цеху было нельзя, и сплевывал табак себе под ноги. — Здоров, — кивнул он, не отрываясь от ленты. — Кунц докопался? — А ты как думал. — Забей. Он ко всем докопался. Вчера Фрица довел до того, что тот чуть руку в станок не сунул. Сказал, что тот медленно работает. Дамиан встал к конвейеру. Руки сами делали работу — брать, поправлять, следить за лентой. Можно было думать о своем. Он думал о Летиции. О том, как она стояла сегодня у окна в этом дурацком халате. О том, как пахли ее волосы — каким-то дешевым шампунем, но для него это был лучший запах на свете. О том, как она спросила: «Ты меня любишь?» Странный вопрос для утра. Она редко такое спрашивала. Обычно она просто знала. А сегодня спросила. И смотрела так... как будто видела его в последний раз. — Дамиан! — Вальтер тронул его за плечо. — Ты чего застыл? Лента остановится — Кунц нам головы оторвет. Дамиан моргнул. Заготовка застряла на входе в пресс. Он поправил ее, нажал кнопку. — Задумался, — буркнул он. — О бабе своей, небось? — Вальтер усмехнулся беззубым ртом. — Красивая она у тебя. Я видел один раз, как вы из магазина шли. Худющая, правда, как щепка. Кормить надо лучше. — Она ест, — огрызнулся Дамиан. — Да я не в обиду. Просто завидую. Моя вон в три обхвата стала, как кобыла, и пилит каждый день, что денег мало. А твоя, говорят, вообще тихая. Никто никогда не слышал, чтоб она голос повышала. Бывают же такие. Дамиан промолчал. Он не хотел говорить о Летиции с Вальтером. Вообще ни с кем не хотел. Она была его. Только его. Смена тянулась медленно. Время на фабрике текло иначе — вязко, как патока. Каждый час длился вечность, и только гудок, возвещающий обед, разбивал эту бесконечность на куски. В столовой пахло щами и подгоревшей кашей. Дамиан взял поднос с едой, которую есть не хотелось, и сел в углу, подальше от всех. Рабочие шумели за соседними столами, травили анекдоты, обсуждали футбол и политику. Кто-то жаловался на Кунца, кто-то хвастался новым телефоном. Дамиан смотрел в окно. Дождь все шел. По стеклу бежали капли, сливаясь в мутные ручейки. За окном был двор, заваленный рулонами картона, мокрая брусчатка, серый забор. И бесконечное небо, низкое, тяжелое, как бетонная плита. — Подвижно? — перед ним возник Марсель. Лучший друг. Единственный человек в Санкт-Пауле, которого Дамиан мог выносить дольше пяти минут. Марсель работал в соседнем цехе, упаковщиком готовой продукции. Высокий, черноволосый, с вечной щетиной и глазами человека, которому на всё наплевать, но почему-то не наплевать на тебя. — Садись, — кивнул Дамиан. Марсель плюхнулся напротив, поставил поднос с горой еды. Ел он всегда за троих. — Чего кислый? Кунц достал? — Достал. — Забей. Я слышал, его скоро на пенсию. Сердце, говорят, шалит. Еще немного — и сам ляжет под пресс. Дамиан усмехнулся. — Дожить надо. — Доживем, — Марсель отправил в рот ложку картошки. — Ты как вообще? Давно не виделись. Заходи в бар. Посидим, пива выпьем. Летицию с собой бери. — Она не любит шумные места. — А, ну да. Тихая она у тебя, — Марсель жевал, задумчиво глядя на друга. — Слушай, а она вообще выходит куда-нибудь? Я ее только мельком видел пару раз за все время. Она у тебя там не закисает одна? — Ей нормально. — Ну смотри. Если что, скажи ей, что я всегда рад ее видеть. Она хорошая. Таких мало. Дамиан кивнул. Ему нравилось, что Марсель говорит о Летиции так — просто, по-дружески, без грязных шуточек, которые отпускали другие. Марсель уважал чужое. Это редкость. После обеда работа пошла быстрее. Дамиан вошел в ритм: руки двигались сами, мысли текли где-то рядом. Он думал о вечере. О том, что Летиция обещала приготовить что-то вкусное. Может, макароны с сыром — это она умела. Или тот пирог с яблоками, который она испекла на прошлой неделе. Пирог вышел странный — тесто сыроватое внутри, но он съел всё, потому что она смотрела на него и ждала, понравится ли. В пять часов раздался гудок. Смена кончилась. Дамиан переоделся, вышел под дождь. Воздух после цеха казался почти свежим — или это просто контраст. Он зашагал к дому, привычно ныряя в переулки, где было чуть тише и чуть меньше людей. Улица Тихих Садов встретила его все тем же дождем. Фонари уже горели — тусклые, желтые, разгоняющие серую мглу ровно настолько, чтобы не расшибить лоб о стену. Подъезд. Лестница. Запах капусты и кошек. Три пролета. Его дверь. Дамиан достал ключи. Замок щелкнул. Он вошел. — Я дома, — сказал он в темноту прихожей. Тишина. Он включил свет. Прошел на кухню. Летиция стояла у плиты. Повернулась к нему, улыбнулась той самой улыбкой. — Устал? — спросила она. — Есть немного. — Садись, я сварила суп. Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку — пар поднимался к потолку, пахло курицей и овощами. Настоящий запах. Живой. — Ты лучшая, — сказал он, беря ложку. Она села напротив. Смотрела, как он ест. — На фабрике как прошло? — Кунц бесил. — А ты? — А я считал до десяти. Она улыбнулась шире. — Умница. Дамиан ел суп. За окном моросил дождь. Летиция сидела напротив и молчала. И это было счастье. Самое обычное, самое простое, самое настоящее счастье, которое только может быть у человека в городе Святого Павла, где всегда идет дождь.