«Четырнадцатое марта»

Он не хотел вспоминать. Всю неделю после случая с газетой Дамиан жил как в тумане. Ходил на работу, возвращался, смотрел, как Летиция готовит ужин, слушал её голос, чувствовал её руки на своих плечах. Но внутри что-то изменилось. Треснуло. Он ловил себя на том, что смотрит на неё слишком пристально. Ищет что-то. Какую-то деталь, которая выдаст... что? Она была прежней. Той же самой. Но теперь каждое её движение, каждое слово отдавалось в нём странной тревогой. В среду он снова увидел тень во дворе. В четверг ему показалось, что в толпе на улице мелькнуло знакомое лицо. Кто-то, кого он должен знать, но не помнит. В пятницу Летиция спросила, почему он так странно на неё смотрит. Он сказал: «Просто любуюсь». Она улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то — тревога? страх? — и исчезло. А в субботу ему позвонил Марсель. — Приезжай в бар, — сказал друг. — Один. Без Летиции. Надо поговорить. — О чём? — Приезжай. Это важно. Дамиан посмотрел на Летицию. Она сидела на диване с книгой, делала вид, что не слушает. — Хорошо, — сказал он. — Скоро буду. Он надел куртку, подошёл к ней, поцеловал в макушку. — Я быстро. — Конечно, — она улыбнулась, не поднимая глаз от книги. — Иди. В баре было пусто — ранний вечер, пятница ещё не началась. Марсель сидел за своим обычным столиком, но перед ним не было пива. Только две рюмки и бутылка водки. — Садись, — кивнул он. Дамиан сел. Марсель разлил водку, пододвинул одну рюмку ему. — За что? — За правду, — сказал Марсель. — Хотя правда — дерьмо ещё то. Они выпили. Водка обожгла горло, разлилась теплом в груди. — Ты чего такой серьёзный? — спросил Дамиан. Марсель посмотрел на него долгим взглядом. В глазах было что-то, чего Дамиан никогда раньше не видел — жалость. — Дамиан, — сказал Марсель медленно. — Ты помнишь, что случилось четырнадцатого марта? Дамиан замер. — С чего ты спрашиваешь? — Просто ответь. Помнишь? — Не очень, — признался Дамиан. — Провал какой-то. Я знаю, что что-то было, но не могу... — А Летицию ты помнишь? — При чём тут... — Дамиан. — Марсель наклонился вперёд, понизил голос. — Летиция умерла. Четырнадцатого марта. Я был на её похоронах. В баре стало тихо. Абсолютно тихо. Даже холодильник за стойкой перестал гудеть. — Что ты несёшь? — прошептал Дамиан. — Она дома. Сидит на диване. Читает книгу. — Нет, Дамиан. Не читает. Там никого нет. — Ты с ума сошёл! Я тебя сейчас ударю! — Ударь, — Марсель развёл руки. — Хочешь — ударь. Но сначала послушай. Он достал телефон, повозился с экраном, протянул Дамиану. На экране была фотография. Кладбище. Дождь. Гроб. И люди в чёрном. Дамиан узнал Марселя. Узнал себя. Себя — стоящего у гроба с лицом, похожим на маску. Пустые глаза, чёрные круги под ними. — Это было полгода назад, — сказал Марсель. — Ты не плакал. Вообще. Просто стоял и смотрел. А потом ушёл. И с тех пор... с тех пор ты с ней разговариваешь. Дамиан смотрел на фотографию. В голове гудело. — Этого не может быть, — сказал он. — Она жива. Я её трогаю. Я её слышу. Мы... — Ты псих, Дамиан. — Марсель сказал это мягко, без злости. — Ты сдвинулся после её смерти. Мы все думали, что пройдёт. Что ты отойдёшь. А ты ушёл в это. В свою голову. Перестал выходить из дома. Потом вышел — на работу. И сказал, что она с тобой. Мы думали, ты шутишь. А ты не шутил. — Она готовит мне еду. — Ты ешь один. Я заходил к тебе пару раз. На столе одна тарелка. Ты разговариваешь с пустотой. — Нет. — Да. И все в городе знают. Потому и смотрят на тебя странно. Потому Клаус в баре лыбился. Потому соседи шарахаются. Дамиан вскочил. Рюмка упала, разбилась. — Ты врёшь! — Сядь, — Марсель не повысил голоса. — Сядь и послушай. Я твой друг. Я не хочу, чтобы ты кончил плохо. А ты кончишь плохо, если не поймёшь. Дамиан стоял, тяжело дыша. Потом медленно сел. — Как она умерла? — спросил он чужим голосом. Марсель посмотрел на него долгим взглядом. — Ты правда не помнишь? — Не помню. — Дамиан... Это ты её убил. Воздух кончился. Дамиан открывал рот, но не мог вдохнуть. Перед глазами поплыло. — Что? — Не специально. Это был несчастный случай. Вы поссорились. Ты её толкнул. Она ударилась головой об угол стола. Всё произошло за секунду. Ты вызвал скорую, но было поздно. Полиция приезжала, разбиралась. Признали несчастный случай. Неумышленное убийство. Тебя не посадили. Но ты... ты сломался. Дамиан сидел, не двигаясь. В голове вспышками — обрывки. Ссора. Крик. Её глаза. Её руки, тянущиеся к нему. Толчок. Страшный звук удара. И тишина. — Нет, — прошептал он. — Нет. — Да, — сказал Марсель. — Прости, друг. Но ты должен знать. Дамиан встал. Пошатнулся. Марсель поддержал его. — Я отвезу тебя домой. — Нет. Я сам. — Дамиан... — Сам. Он вышел из бара. Дождь хлестал по лицу, но он не чувствовал. Ноги несли его сами. Он вспоминал. Как бежал по этой самой улице. Как кричал в трубку. Как сидел рядом с ней на полу, держал её голову, а кровь текла сквозь пальцы. Как потом, на кладбище, стоял и смотрел, как гроб опускают в землю. Как вернулся домой, лёг на кровать и не вставал три дня. А потом она пришла. Просто вошла в комнату, села рядом и сказала: «Всё хорошо. Я здесь». И он поверил. Он так хотел поверить, что поверил. Дамиан вбежал в подъезд, взлетел по лестнице, распахнул дверь. Летиция стояла в прихожей. Улыбалась. — Ты вернулся, — сказала она. — А я уже волнова... — Я знаю, — перебил он. — Я всё знаю. Она замерла. Улыбка сползла с лица. — Что ты знаешь? — Что ты мёртвая. Что я тебя убил. Что тебя нет. Тишина. Долгая, тяжёлая. Потом Летиция — или то, что было ею — опустила глаза. — Я не хотела, чтобы ты узнал, — сказала она тихо. — Я думала, если ты не вспомнишь, мы сможем... жить дальше. — Ты — галлюцинация. — Я — твоя память о ней. Я — то, что ты сохранил. Я — всё, что у тебя осталось. Дамиан смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На родинку над губой. — Ты не настоящая. — Я настоящая для тебя. Разве этого не достаточно? — Нет, — сказал он. — Не достаточно. Она подошла ближе. Протянула руку к его лицу. — Я люблю тебя, Дамиан. Она любила тебя. И я — это она. Я та же самая. — Ты не она. — Я всё, что от неё осталось. Дамиан отшатнулся. Рука прошла сквозь его щёку. Воздух. Пустота. — Уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Уходи. Летиция стояла и смотрела на него. В её глазах стояли слёзы — настоящие, живые слёзы. — Я не могу уйти, — сказала она. — Я — это ты. Куда я уйду от себя? Дамиан закрыл глаза. Когда открыл — её не было. Прихожая была пуста. Только старая вешалка. Только его куртка на крючке. Только тишина. Он прошёл на кухню. Пусто. В спальню. Пусто. Ванная. Пусто. Она исчезла. Дамиан сел на пол в коридоре, обхватил голову руками. И заплакал. Впервые за полгода. За окном шёл дождь. Город Святого Павла, город вечного дождя, оплакивал то, что нельзя было вернуть. Ночь он провёл один. Реально один. Впервые за шесть месяцев в квартире не было ни звука, кроме его собственного дыхания. Ни шагов, ни шороха страниц, ни тихого голоса, читающего книги вслух. Дамиан не спал. Сидел на кухне, пил водку прямо из горла и смотрел в окно. Тень больше не появлялась. Наверное, потому что тень была внутри. Под утро он задремал за столом. И увидел сон. Она стояла на крыше. Та самая крыша, на которой всё закончится через несколько дней, но он этого ещё не знал. Ветер трепал её волосы, длинное светлое платье облепляло ноги. Она смотрела вниз, на город. — Летиция, — позвал он во сне. Она обернулась. Улыбнулась той самой улыбкой. — Ты меня отпустил, — сказала она. — Спасибо. — Я не хотел. — Так надо. Я не могу вечно быть твоей тенью. И ты не можешь вечно жить в прошлом. — Что мне делать? — Жить. По-настоящему. Помнить меня, но жить дальше. Ты справишься. — Я не хочу без тебя. — Знаю. Но придётся. Она подошла, коснулась его лица. На этот раз он чувствовал её руку — тёплую, живую, настоящую. — Я буду с тобой, — сказала она. — Всегда. Внутри. Но ты должен меня отпустить. По-настоящему отпустить. — Я не могу. — Можешь. Ты сильный. Ты просто забыл об этом. Она поцеловала его в лоб. Легко, как бабочка крылом. — Прощай, Дамиан. И шагнула назад, в пустоту. Он проснулся от собственного крика. За окном светало. Дождь кончился. Впервые за долгое время небо было чистым, и утреннее солнце золотило крыши Санкт-Пауля. Дамиан сидел за столом, сжимая пустую бутылку. И чувствовал, что внутри — пустота. Холодная, чистая пустота, в которой не было боли. Только память. Только любовь. Только тишина.