Эпилог. «Крыша»

Он проснулся от холода. Тело затекло, зубы стучали. Вечерняя сырость парка пропитала одежду насквозь, и теперь каждый порыв ветра резал кожу как ножом. Дамиан сел. Вокруг было темно. Где-то далеко горели огни города — жёлтые, тусклые, равнодушные. Санкт-Пауль спал, укрывшись одеялом из туч. Сирены стихли. Или просто ушли далеко. Он встал, разминая затёкшие ноги. Пальцы не слушались, в голове гудело. Нужно было двигаться, иначе холод добьёт быстрее полиции. Он пошёл через парк, продираясь сквозь кусты, перелезая через поваленные деревья. Вышел к старой ограде, перемахнул через неё и оказался на окраине города. Район, куда он попал, был ему незнаком. Частные домики, огороды, собаки за заборами. Тишина, только где-то лаял пёс — уныло, в одну ноту, как заведённый. Дамиан шёл вдоль заборов, стараясь держаться в тени. Мысли ворочались медленно, как камни под водой. Куда идти? Что делать? У него не было ни денег, ни документов, ни друзей, которые рискнут спрятать беглого преступника. Марсель — единственный, кто мог бы помочь, — теперь наверняка под колпаком. Идти к нему — подставить друга под статью. Оставался только один путь. Из города. Утром, когда начало светать, Дамиан вышел к железнодорожной ветке. Старые пути, заросшие травой, вели к заброшенному депо, где когда-то ремонтировали поезда. Теперь там было пусто, только вороны сидели на ржавых кранах. Он нашёл сарайчик у путей, забился внутрь и просидел там весь день, дрожа от холода и слушая, как где-то далеко воют сирены. Иногда ему казалось, что в углу сидит Летиция. Смотрит на него своими медовыми глазами, молчит. — Ты здесь? — спрашивал он шёпотом. Ответа не было. Она ушла. Или он перестал её видеть. Какая разница. На исходе второго дня, когда голод и холод стали невыносимыми, Дамиан решился. Он вышел из сарая и пошёл вдоль путей назад, в город. Потому что бежать было некуда. Потому что в лесу он просто замёрзнет и сдохнет как собака. Потому что, может быть, если он сдастся, всё это кончится. Он шёл и смотрел на закат. Редкое зрелище для Санкт-Пауля — солнце садилось в разрыв туч, окрашивая небо в багровый, оранжевый, золотой. Красиво. Летиция любила закаты. — Смотри, — сказала она однажды. — Как будто небо горит. Как будто там, за горизонтом, пожар. — Пожар — это плохо, — ответил он тогда. — Нет. Пожар — это очищение. Всё старое сгорает, остаётся только новое. Он вспомнил это сейчас и усмехнулся. Очищение. Что ж, посмотрим. Он вышел к городу, когда совсем стемнело. Огни, мокрый асфальт, редкие прохожие, которые торопились домой, поджав головы в воротники. Никто не обращал на него внимания — очередной пьяный или бомж. Дамиан шёл по знакомым улицам, и город обнимал его своей привычной сыростью. Вот магазин, где он купил ту газету. Вот бар «У Вилли» — тёмные окна, закрыто. Вот поворот на улицу Тихих Садов. Ноги принесли его к дому сами. Тринадцатый дом. Его подъезд. Его дверь. Он постоял минуту, глядя на тёмные окна мансарды. Потом вошёл. Лестница пахла тем же — кошки, капуста, сырость. Он поднялся на свой этаж, достал ключи. Руки дрожали. Замок щёлкнул. Дамиан вошёл в темноту. Всё было как прежде. Вешалка в прихожей, его куртка на крючке (он носил другую, но эта осталась), запах — тот самый, домашний, её запах, который, казалось, въелся в стены. Он прошёл на кухню. Сел за стол. Обвёл взглядом комнату. Всё чужое. Всё пустое. Без неё это была просто коробка из бетона. Просто клетка. — Прости меня, — сказал он в пустоту. — Прости, что не уберёг. Прости, что убил. Прости, что не отпустил сразу. Тишина. — Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Тишина. Он сидел долго. Может, час. Может, три. Время перестало существовать. А потом внизу взвыли сирены. Дамиан подошёл к окну. Посмотрел вниз. Двор был полон машин. Полицейские с автоматами перекрывали все выходы. Кто-то в штатском размахивал руками, показывая на его окно. — Выследили, — сказал он вслух. И вдруг услышал голос. — Дамиан. Он обернулся. Летиция стояла в дверях кухни. В сером платье. С медовыми глазами. С той самой улыбкой. — Я думал, ты ушла, — прошептал он. — Я не могу уйти, — сказала она. — Я — это ты. Куда я уйду от себя? — Но ты же исчезла. — Ты перестал меня видеть. Но я была здесь. Всё время. Ждала, когда ты позовёшь. Дамиан подошёл к ней. Протянул руку. Коснулся её щеки. Тёплая. Живая. — Ты настоящая? — Для тебя — да. Всегда да. Внизу зашумел мегафон: — Дамиан К.! Выходи с поднятыми руками! Дом оцеплен! Сопротивление бесполезно! Летиция взяла его за руку. — Пойдём, — сказала она. — Куда? — На крышу. Там нас никто не достанет. — Там тупик. — Там свобода. Она улыбнулась — светло, чисто, как в тот первый день, когда они встретились в парке. Дамиан сжал её руку. — Пойдём. Они вышли в коридор, поднялись по лестнице на чердак, оттуда — по ржавой скобе на крышу. Ночь встретила их ветром и звёздами. Впервые за долгое время небо было чистым. Тысячи огней горели над Санкт-Паулем — яркие, холодные, вечные. Город внизу спал, не зная, что на его крыше происходит последнее прощание. Дамиан подошёл к краю. Посмотрел вниз. Там суетились муравьи — полицейские, машины, прожектора. Они казались игрушечными, ненастоящими. — Красиво, — сказала Летиция, вставая рядом. — Да. — Ты не боишься? — Нет. С тобой — нет. Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони. — Ты всё сделал правильно, Дамиан. Ты любил меня. Ты помнил меня. Ты держался, пока мог. — Я убил тебя. — Ты не хотел. Это был миг. Миг злости, который длился секунду. А потом ты нёс меня в себе полгода. Ты дал мне вторую жизнь. Спасибо тебе. — Летиция... — Пора, любимый. Пора домой. Она поцеловала его. В губы. Нежно, как тогда, в первый раз. И шагнула назад. В пустоту. Дамиан смотрел, как она падает. Платье развевалось на ветру, волосы летели вверх. Она улыбалась. А потом её не стало. Только тьма внизу. Дамиан стоял на краю. Внизу орали мегафоны. Кто-то кричал: «Не прыгай!» Кто-то: «Отойди от края!» Он посмотрел на звёзды. — Я иду к тебе, — сказал он. И шагнул. Утром следующего дня дождь вернулся. Он моросил над Санкт-Паулем, смывая следы ночной драмы. Полицейские сворачивали оцепление. Репортёры щёлкали камерами, снимая жёлтую ленту и мокрый асфальт. Марсель стоял у ограды и смотрел на место, где всё кончилось. К нему подошёл детектив Ренар — уставший, помятый, с мокрыми волосами. — Вы были его другом? — Был. — Он говорил вам что-нибудь в последние дни? О причинах, о мотивах? Марсель покачал головой. — Он был не в себе. После её смерти. — После чьей смерти? — Летиции. Его девушки. Она погибла полгода назад. Несчастный случай. Ренар нахмурился, полистал блокнот. — У нас нет данных о гибели. Есть заявление о пропаже, поданное полгода назад. Но тело не нашли, дело закрыли. Марсель посмотрел на него. — Я был на похоронах. В марте. Кладбище Святого Павла, участок 14. Ренар записал что-то, пожал плечами. — Проверим. Спасибо. Он ушёл. Марсель остался стоять под дождём. Он смотрел на пустую крышу и думал о том, что друг теперь там, где Летиция. Где бы это ни было. — Прощай, Дамиан, — сказал он тихо. — Прощай, брат. Он развернулся и пошёл прочь. Дождь смывал следы, заливал город, стучал по крышам, по зонтам, по мокрым лицам. Санкт-Пауль-им-Реген. Город Святого Павла под дождём. Город, где любовь оказалась сильнее смерти. Город, где мёртвые возвращаются, чтобы забрать живых домой. На скамейке у вокзала, там, где полгода назад остановилось время, сидела девушка в сером платье. Дождь проходил сквозь неё, не касаясь. Она смотрела на перрон, где однажды началась её смерть, и улыбалась. Рядом с ней стоял он. Молодой мужчина с серыми глазами и вечно сжатыми кулаками. Теперь кулаки были разжаты. Он держал её за руку. — Пойдём? — спросил он. — Пойдём, — ответила она. Они пошли по перрону, рука об руку, сквозь дождь, сквозь время, сквозь всё. И никто их не видел. Кроме, может быть, маленькой девочки, которая вдруг обернулась, посмотрела им вслед и спросила у мамы: — Мам, а почему тётя и дядя не мокнут? — Какая тётя, доченька? Там никого нет. Девочка пожала плечами и побежала догонять маму. А они шли дальше. К тому поезду, который идёт вечно. К тому месту, откуда никто не возвращается. Домой.