ГЛАВА 2: ГОРОД ВЫКЛЮЧЕННЫХ ГЛАЗ

      Терпение и время дают больше, чем сила или страсть.

Жан де Лафонтен.

Сон приходит незваным, липким кошмаром, будто пришедшим из далекого прошлого.       Ты стоишь на арене, кирпичная кладка которой скрыта в полумраке, прожекторы прожигают чувствительные глаза, ощущая это почти физически, ты покачиваешься в такт орущей и аплодирующей толпы.       Песок под ногами — мелкий, белый, почти светящийся полутьме. Он холодит босые ступни, липнет к коже, забивается между пальцев. Вокруг — рёв разъяренных людей, такой плотный, что закладывает уши.       Напротив — мальчик, серебряные волосы падают на лоб, скрывая глаза. Он маленький, худой. Стоит так же, как ты — босой, на белом полотне песка, и смотрит в сторону, затем куда угодно, но не на тебя.       Хочешь позвать его, но голоса нет. Горло сжато спазмом, язык прилип к нёбу. Делая шаг — видишь свои руки, маленькие, почти детские, перепачканные в чём-то тёмном. Оно ещё тёплое, это чувствуется даже сквозь сон — влажное, тягучее, стекает по запястьям, капает на песок, оставляя алые пятна.       Слёзы наворачиваются сами, глаза начинает жечь, и ты даже не понимаешь — от чего. Песка, ветра, или этого липкого ужаса на руках. Они текут по щекам, горячие, солёные, срываются с подбородка и падают вниз, смешиваясь с кошмаром на песке.       Снова смотришь на мальчика, у него нет лица — оно размыто, будто скрыто дымкой, как если бы кто-то стёр черты ластиком. Но ты знаешь, что он теперь смотрит на тебя, чувствуешь этот взгляд кожей, всем нутром.       Серебряные волосы задевает ветер, тонкая рука поднимается, тянется к тебе.       Хочется шагнуть навстречу, но ступни вязнут в песке. Закричать — горло сжимается сильнее. Вытереть глаза, но видишь только свои красные ладони.       Слёзы застилают взгляд, всё плывёт. Арена, мальчик, белый песок — всё расплывается в мутное, влажное пятно.       Ты просыпаешься, переворачиваясь с бока на спину.       Сердце бьется как после хорошей пробежки, в ушах всё ещё стоит та ватная тишина, смешанная с собственным всхлипом.       Проводишь рукой по лицу, щёки мокрые, теплые. До конца не забыв сон, опускаешь взгляд на свои ладони, с облегчением понимая, что всё пережитое было просто сном.       Пересохшие губы и сухое горло начинают напоминать о себе в ту же минуту и ты прислушиваешься к тишине квартиры, за стеной — ни звука, его нет рядом.       — Сайлус? — голос выходит хриплым, сдавленным, почти шёпотом.       Тишина, такая сильная, что ты начинаешь сомневаться в своей возможности слышать.       Ты ждёшь десять секунд, срываясь снова.       — Сайлус! — громче, почти крича. В голосе дрожь, которую ты не можешь удержать, в легких тяжесть, запах крови будто въелся в волосы и кожу.       Кровать слишком большая. Нелепо, неправильно большая для одного человека. Простыни холодные везде, кроме того места, где лежишь ты — твоё тепло теряется в этом пространстве, не согревая ничего вокруг. Жмёшься к самому краю, будто боишься упасть в эту бесконечность белых тканей.       Оставшийся край кровати пустует, простыня идеально гладкая, ни складки, ни вмятины — будто там никогда никто не лежал. Ощущение, что ты всегда была одна в этой квартире.       Протягивая руку в сторону, твоя ладонь скользит по прохладной шелковистости, натыкается только на пустоту. Пальцы сжимаются, хватая воздух, и ты отдёргиваешь локоть, прячешь под одеяло.       Часы на тумбочке отсчитывают секунды — слишком громко и слишком навязчиво, считаешь удары и тут же сбиваешься, начинаешь заново, время тянется бесконечно, будто давая возможность прийти в себя.       Переворачиваешься на бок, перекатываясь на центр пространства, подтягиваешь колени к груди, сворачиваясь в клубок. Одеяло натягивается до подбородка, но теплее не становится.       Кровать простирается во все стороны, как замёрзшее озеро. Ты — крошечный остров посередине. Маленький, тёплый, живой — незаселенный.       Закрываешь глаза, но сон не приходит, только эта бескрайняя пустота рядом, там, где должен быть кто-то теплый. Вторая половина кровати, где должна быть жизнь.       Наконец ты решаешься встать.       Ноги сами несут тебя к двери, будто знают путь лучше, чем голова.       Горячий, маслянистый запах, с хрустящими нотками бекона и сладковатым ароматом жареных овощей. Что-то ещё — травы, возможно, свежий хлеб. Ты вдыхаешь глубоко, и этот запах заполняет лёгкие, вытесняя остатки ночного холода.               Проходя в кухню, ты видишь, как он стоит у плиты, спиной к тебе. Вчерашний бархатный халат сменился клетчатой серой пижамой — мягкой на вид , домашней, от части комичной на большом грозном теле. Он мурлычет себе под нос мелодию старого хита Элвиса Пресли, переворачивая лопаткой располовинченные помидорки. Те шипят на сковороде, пускают сок, и этот звук смешивается с тихим пением.       Он поворачивает голову, услышав твои шаги, переставая напевать и улыбается нераскрывшейся улыбкой, от которой у тебя внутри что-то ёкает. Пижаму Сайлуса опоясывает черный непромокаемый фартук, кажущийся немного маловатым. Щёки заливает волна жара, когда ты вспоминаешь вчерашнюю ночь. Я вела себя уж очень смело.       — Ты рано, — голос мягкий, чуть хрипловатый, перебивает все твои мысли. — Думал, что успею с завтраком в постель.        Мужчина замешкался, лопатка застыла в воздухе, когда он увидел твои глаза. Грустинку смешанную с беспокойством, которые там прятались, — он обнаружил сразу, слишком хорошо зная это твоё настроение.       Сосед аккуратно раскладывает овощи по тарелкам, но движения стали медленнее, осторожнее. Чувство вины переполняет его озабоченный взгляд, почему ему таких усилий стоит обманывать кого-то вроде тебя? Почему это вообще стоит усилий?       — Что-то случилось? — он делает шаг вперёд, снимает фартук, бросая на спинку стула.       Ты смотришь на него. На эту клетчатую пижаму, на взлохмаченные волосы, на руки, ещё пахнущие маслом и зеленью. Невозможно хочется обнять его снова. Разделить с ним сон и явь, мир и эту кухню, надежду и запах жареных помидоров.       Повинуясь своим прихотям, ты делаешь шаг навстречу, утыкаешься лицом в его плечо. Ткань пижамы мягкая, чуть тёплая. Трёшься носом о его шею, вставая на цыпочки. Вдыхаешь запах — смесь аромата простыней, мыла и чего-то, принадлежащего только ему.       Мужчина замирает на секунду, потом его руки ложатся тебе на спину, привлекая ближе к столу, садясь на стул, он стучит себе по колену, предлагая присесть и ты ничего не имеешь против.       — Эй, — шепчет он в растрёпанную макушку. — Я здесь. Всё хорошо.       И ты почти веришь.       Следующие две недели тянулись размеренно, Сайлус был невероятным человеком, лучше, чем ты могла представить. Мужчина брал на себя всё — обязанности по дому, мелкие и крупные расходы, заботу о твоем сне, удовольствии, уверяя тебя, что ему это ничего не стоит. В это легко можно поверить, смотря как он довольно улыбается, увидев тебя в новом вечернем платье винного цвета. Как он не отрывает взгляда, когда ты сосредоточенно смотришь на витрины с чем-либо более тридцати секунд — он просто это купит.       Иногда создавалось стойкое впечатление, что этот человек может любить только деньгами, беря каждую безделушку, которая тебе приглянулась, которую ты только покрутила в руках и поставила на место. Так твоя коллекция мягких игрушек пополнилась огромной копией маленькой собачки Сиба-ину, несколькими кошачьими подушками и одним круглым коронованным вороном.       Кажущееся безразличным затыкание деньгами на самом деле было способом мужчины вымолить прощение, о котором ты не могла знать. Камеры оставались на месте, но теперь в них не было необходимости — монитор замкнут в рамках темной бездной. Ты на расстоянии вытянутой руки, всегда к его услугам, разгоряченная и страстная, он бы даже выразился «ненасытная». Брала и отдавала.       Первые несколько ночей вы не могли спокойно спать, изучая привычки друг друга. Дикая внутренняя нужда сжигала обоих изнутри. Он отмаливал только ему понятный грех, стоя на коленях, лежа на кровати, нависая и сидя.        Позже приходя в свою квартиру, ты начала замечать мелкие неприятности. Стиральная машинка издавала странные звуки, затем и вовсе перестала работать, залив весь пол — и точно бы залила соседей, если бы не Сайлус, подоспевший на помощь. Вы дурачились, вытирая пол тряпками наперегонки. Теплая ванна вместе была приятным завершением тяжелого вечера. С тех пор ты стирала вещи только у него.       На следующий день ты обнаружила, что раковина на кухне безнадежно засорилась. Не помогал ни один химический состав, ни одно приспособление. Сосед, вовремя подоспевший на выручку, уже ковырялся под раковиной.       — Ну и ну... ничего не могу с этим поделать, вся сантехника под замену, — протянул Сайлус, поднимаясь, попутно подставляя тазик под капающий сифон.       Ты лишь нахмурилась, серьезно смотря на арендодателя. Естественно, он предложил тебе пока пожить у него, до решения всех этих «внезапных проблем». И ты согласилась, ты была согласна на всё.       Впервые за долгое время тебе действительно плевать.       Еще месяц назад ты была готова подняться на лифте на двадцатый этаж. Смерть казалась такой близкой и простой — будто выйти в магазин за молоком в прежние беззаботные времена. Ты уже могла представить холодный ночной воздух, пронизывающий душу, охлаждающий разгоряченные щеки, осушающий текущие слезы.       Из беспокойных мыслей о прошлом тебя вытесняет легкое движение под твоим лицом — Сайлус.       Чувствуешь, как его дыхание меняется — становится глубже, ровнее, он просыпается, но пальцы не останавливаются ни на секунду, и ты понимаешь, что он, наверное, вообще не переставал двигаться, даже сквозь сон. Будто касаться тебя для него так же естественно, как дышать.       Сегодня вы договорились позавтракать вне дома. Неспешно собираясь, ты надела нежно-коралловое шелковое платье в пол, пошитое накануне на заказ по меркам, которые мужчина взялся самолично снять, замеры пришлось отложить, отправив на следующий день вместе с извинениями. Светлые, вьющиеся лианой у щиколоток босоножки, сидели прекрасно, украшенные золотой орхидеей они переливались в утренних лучах, пробившихся в коридор уже как час.        Сайлус стоял у зеркала, поправляя манжеты белоснежной рубашки. Светло-серые брюки сидели идеально, бледно-пепельный пиджак небрежно висел на плече. Прическа уложена, но всё равно волосы выглядели чуть взлохмаченными — так, что хотелось запустить в них пальцы, привычно уложив чёлку.       Он пытался поймать твой взгляд в отражении, когда это произошло, лишь улыбнулся уголком губ.       — Готова?       Лакированные туфли мужчины уже смотрели на свет и не дожидаясь ответа, он мягко коснулся твоей талии, подталкивая к выходу.       Вы вышли на лестничную клетку. Сайлус запер дверь, взял тебя за руку — просто, буднично, но от этого жеста у тебя внутри разлилось тепло. Вы направились к лифту, обсуждая заведение, где хотели бы позавтракать:       — Там делают отличные омлеты, — говорил он, чуть склоняя голову к твоему плечу. — И кофе не хуже моего.       — Хвастун. — ты подмигнула, ослабив хватку на его руке. Каблуки стучали по кафелю, звук звонко отдавался эхом.       — Проверим. — он усмехнулся сам себе.       Серебряные волосы чуть блеснули в свете ламп, и ты на секунду любовалась тем, как тени и свет вместе играют на его лице, создавая прекрасную утреннюю картину, которой ты была готова любоваться вечность.       Призрак прошлого возник из ниоткуда, остановившись как вкопанная, собирая мысли по кусочкам, ты смотрела на капитана Джэну округлившимися глазами. Она стояла у твоей двери, в форме, рука в кулаке занесена для стука. Напряженное лицо со следами бессонных ночей внимательно изучало тебя. И когда взгляд упал на сплетенные запястья — она с ужасом отшатнулась, опустив руку на кобуру.       Сайлус лишь сильнее сжал твою ладонь, заслонив собой, полностью развернулся к источнику угрозы. Мужчина был наслышан о капитане специального отряда «Юникорн». Судя по недавним переданным данным, после смерти своих подчиненных, она только сейчас начинала набирать новичков.       «Еще цыпленок», — подумал про себя лидер Онахайнуса. Он убьет такую мгновенно, даже не напрягаясь, от нее останется лишь пыль.              Женщина без промедлений хватает рабочее оружие, направляя на твоего спутника.       — Нет! — ты выпрыгиваешь из-за спины, крик разносится эхом.       Пуля пролетает, чуть не задевая твое ухо, отделяя прядь волос. Ты чувствуешь злость Сайлуса как свою: если начнётся бой, ему не выступить против нее с пустыми руками. Ты знала капитана слишком хорошо, чтобы позволить этому случиться. Замечаешь ножи, скрытые на ее бедре, нагрудном кармане, в сапоге.       Ему конец.       — Отойди от него! — она наводит дуло, целясь прямо в голову, стреляет, снова промахиваясь. Кирпичная крошка сыпется по сторонам, лишая обзора.       Мужчина сжал кулаки, желваки заходили на его щеках.       — Лидер Онаха... — не успев договорить, Джэна тянется к горлу.       Красная густая дымка струится вокруг шеи, поднимая, обволакивая и сдавливая. Капитан дергается, хрипит, но не ослабляет хватку на пистолете. Глаза наливаются кровью, попытки ухватиться и сбить нечто — тщетны. Сильнейший эвол из когда-либо встречавшихся ей держит тело в крепких тисках.       Не найдя возлюбленного рядом, ты мгновенно понимаешь, что к чему.       — Сайлус! Не смей! — кидаясь навстречу бордовой мгле, видишь лишь оружие, направленное тебе прямо в лоб, трясущиеся руки не промажут.       Красные от асфиксии глаза бывшей наставницы уставились сквозь тебя, почти закатившись. В тот же миг зажмурившись, ты ожидала быстрой, безболезненной смерти, которой с недавнего времени не хотела.       Выстрела не последовало, лишь неожиданная тишина свалилась резко, словно лавина.       Алая тень струилась вокруг тебя, обволакивая пулю, застывшую в кружащемся движении напротив твоего лба. Багровый кокон привлёк взгляд, воздух вокруг стал плотным и горячим, будто сам кислород сгустился в вязкую субстанцию. Время будто остановилось, сжалось до размеров этой лестничной клетки, до этой пули, дыхания мужчины за спиной.       Пока, не понимая, как работает этот новый эвол, ты следила, как тень просачивается в каждую клетку тела, забирается под одежду, путается в волосах, как держит не только металл — она держит сам миг, не давая ему обрушиться, пуля испарилась, развеялась ярким пеплом в пространстве. Ты чувствовала, как сила окутывает тебя, тёплая, плотная, почти ласковая, и в этой застывшей тишине вдруг отчётливо поняла: он не даст тебе возможности усомниться в нём. Сайлус думал сколько сил вложил в тебя, сколько времени ушло, чтобы выстроить доверительные отношения, времени, чтобы ты поняла, что умирать рано.       Эволер опустил грузные руки на твои плечи. Он не сомневался в правильности своего решения: капитана стоило убить сейчас, пока она еще не пришла в себя, пока ее еще живое тело пытается дышать и сопротивляться, жалко хлюпая, лежа в небольшой лужице, натекшей из приоткрывшегося рта. Налитые кровью глаза моргали, пытаясь сфокусироваться, рука тянулась к вам, царапала плитку, цеплялась за швы, ломая короткие ногти.       Взгляд главы был холодным, спокойным, почти отстранённым — он уже примерился, уже знал, куда направить удар, чтобы не мучить человека. Но плечи под его пальцами были напряжены, нервно подергиваясь, источая панику, маленькая фигурка замерла.       Ты промедлила лишь секунду, прежде чем скинуть ладони и рвануть к капитану. Сайлус видел, как его кошка отпрыгнула, упала на колени. Метаморфоза во взгляде, обращенного на мужчину, пугала и восхищала одновременно — яростные глаза задержались на его лице, прежде чем направиться на раненую. Каблуки мешали двигаться проворно, скользя по влажной поверхности, золотое украшение скребло по полу, но ты не обращала внимания, схватившись за стену.       Джэна тянулась к тебе, жадно хватая воздух ртом, пытаясь сказать что-то, но горло подводило, выдавая лишь еле слышимый хрип. Упав на колени перед ней, ты аккуратно взяла её голову. Женщина поморщилась от боли, подзывая рукой наклониться к ней ближе. Ты выполнила просьбу, прислушиваясь. Она схватила тебя за тонкие бретели, привлекая ухо к своему рту.       — Лидер Онахайнуса, — прошипела женщина, оторвав руку от ткани, указывая на соседа. — Твой протокор… — закашлялась, не в силах закончить начатое предложение.       Голос её рвался, каждое слово давалось с кровью, но пальцы, снова вцепившиеся в бретели, были железными — она держала тебя, не давая обернуться, посмотреть на него, не давая усомниться в правдивости, так тяжело давшихся ей слов.       — Можете встать? — поморщилась ты, приподнимаясь, хватая бывшую начальницу за одежду. Шелковое платье кровило на коленях, пятно расползалось ярким, уродливым цветком под бедрами.       Вы почти поднялись, когда красная тень потянулась по коридору, окутывая конечности. Еще миг — и ты была бы притянута, заключена в объятия человека, которого ты больше не знала.       — Нет! Не смей! — ты повернула голову через плечо, кинув взгляд полный ярости на Сайлуса. — Не приближайся.       Туман застыл. Он послушно отступил, свернулся у его ног, но не исчез — ждал. Сайлус стоял неподвижно, и в его глазах было что-то, чего ты не хотела видеть. Боль? Понимание? Или просто ожидание — когда ты вернёшься, оставив раненую. Потому что ты должна была вернуться.       Вы перебрались за угол. Капитан пришла в себя, уже стоя самостоятельно, опиралась на стену. Дыхание тяжелое, рваное, но глаза — живые, цепкие, сканировали коридор, выходы и возможности.       — Его синдикат подозревается в нападении на мой отряд. — Она осеклась, покачала головой, и в этом движении проступила та самая Джэна — собранная, жёсткая, готовая к бою. — На твоих коллег. Я догадывалась, а теперь уверена, увидев тебя рядом с ним.       Послышались торопливые шаги, ты выхватила нож из нагрудного кармана бывшей начальницы, обрезала подол чуть выше колена, откинув неудобную ткань, обратилась к женщине, теперь ставшей тебе единственным союзником:       — Мы дорого продадим свои жизни. — прошептала, бесцеремонно вытаскивая второй нож у бывшей начальницы из ткани на бедре. — Расскажите все позже, суть ясна. — Мгновенно переключаясь на рабочий настрой, ты коснулась её запястья, условие при котором эвол мог работать мощнее и без перебоев.       Она напряглась, мгновенно выпрямившись, рука потянулась к кобуре, но пальцы лишь скользнули по пустому креплению — пистолет остался на полу у лифта.       — Отвлечем его, я вызвала подкрепление. — голос резкий, режущий. — Я использую твой эвол, поставлю защиту.       Шаги приближались. Эхо разносилось по пустому коридору, отражалось от стен, множилось, и невозможно было понять — один человек идёт или несколько. Джэна подхватила тебя под локоть, потянула дальше, к пожарному выходу. Её пальцы были холодными и липкими.       — Не оборачивайся, — бросила она сквозь зубы, укрепляя шаткий щит.       Не послушавшись её, ты посмотрела назад и тут же пожалела.       Лидер Онахайнуса шёл медленно, как будто знал, что вы никуда не денетесь. Свет из маленького окошка падал на его спину, выхватывая из темноты плечи, руки, серебряные волосы, но лица не было видно — только силуэт. Тень, которая становилась всё неотвратимее, каблуки его лакированных туфель звонко стучали по плитке, и каждый удар звучал как выстрел.       Красный туман ударил раньше, чем ты успела что-либо предпринять, отдавая всю силу Джэне, ты заметила хрупкость щитов слишком поздно, у неё не хватило сил на полноценную защиту. Коротко, резко, будто плетью сила захлестнула справа от капитана. Один удар — и она вскрикнула, оседая, пальцы разжались, выпуская твой локоть, и ты подхватила её, чувствуя, как кровь заливает руки, как тяжелеет тело, как она пытается сказать что-то, но из горла вырывается только влажный, булькающий хрип.       Вы упали вместе, твои колени ударились о плитку с глухим, болезненным стуком, Джэна обмякла в руках, голова запрокинулась, и ты увидела рану. Бок был разорван — аккуратно, будто кто-то провёл острым ножом, чем-то невидимым, что вошло в тело и вышло, оставив после себя кровоточащий след. Кожа вокруг почернела, края формы оплавились, и воздухе пахло горелой плотью, железом, чем-то горьким. Кровь текла быстро, заливала пальцы, делала их скользкими, бесполезными, собиралась в лужицу на плитке, которая с каждой секундой становилась всё больше, всё темнее, всё страшнее.       — Нет! — ты прижала ладонь к ране, чувствуя, как пульсирует жар между пальцами, как она тёплая, липкая, живая уходила. Уходила, уходила, уходила, и ты ничего не могла с этим сделать.       — Нет, нет, нет...       Джэна смотрела на тебя. Глаза уже стекленели, но она ещё пыталась держаться, рот открывался в немом звуке, хрип и бульканье, эти страшные, мокрые звуки, которые ты не могла разобрать на слова. Ледяные пальцы, царапали твоё запястье, пытаясь привлечь внимание, пытаясь донести что-то важное.       — Не умрёшь, — ты кричала, почти плакала, будто задыхаясь от этого липкого, тёплого, чужого, которое заливало руки, колени, платье. — Капитан?! Не смейте закрывать глаза!       Она уже не отвечала.       Веки опустились, голова откинулась, пальцы разжались и упали на плитку, ты осталась одна на коленях, с её телом на руках, с кровью, которая не останавливалась, с полом, который холодил ноги, с тишиной, которая наваливалась со всех сторон, давила на уши, заполняла лёгкие, не давала дышать, наедине с самым безжалостным преступником современности, выстроившим свое величие на костях, уничтожившим целый флот, подорвавшим устои 109 Зоны.       — Не хотел тебя задеть, — голос низкий, спокойный, почти скучающий. — Отойди.       Ты не шевельнулась.       Сайлус стоял над вами. Его лицо было чужим — жуткая маска, в которой не читалось ничего. Ни сожаления, ни злости, ни даже удовлетворения. Просто пустота. Он смотрел на женщину, на её рану, на кровь, которая уже растеклась по плитке, собираясь в тёмную лужу под её боком, и в его взгляде не было ничего. Как будто она уже мертва, будто она никогда не была живой.       Он сел на корточки рядом и неприятно улыбнулся.       Пальцы коснулись твоей щеки — мягко, почти нежно. Они были тёплыми. Такими же, как сегодня утром, когда возлюбленный поправлял прядь волос, выбившуюся из причёски, когда улыбался, обнимая так тепло, что ты чувствовала себя частью чьей-то семьи.       А теперь он стоял над твоей наставницей, истекающей кровью, и гладил тебя по лицу, как ласкают испуганное животное. Как будто ничего не случилось и картина смерти для него ничего не значит.       — Убери руки, — прошептала ты.       Он не слышал, увлеченно запуская пальцы в твои волосы.       — Убери! — ты отшатнулась, вжимаясь спиной в стену, прижимая к себе Джэну, чувствуя, как её кровь холодеет на твоей коже, ткань платья прилипает к телу, а колени скользят в этой луже, которая становилась, всё хуже в своём в расширяющимся диаметре.       Позади Сайлуса возникли две тени. Они просто появились, и ты не поняла, когда, не поняла, как. Маски воронов, одинаковые фигуры, одинаковые движения. Они держали большие сумки, и один из них вопросительно склонил голову:       — Босс, оборудование собрано.       Сайлус протянул тебе руку, медленно вставая.       — Идём, — голос тихий, почти ласковый. — Оставь.       Ты смотрела на его ладонь, которая только что ранила почти единственного человека, верившего в тебя до конца.       — Если тебе дорога твоя волчья шкура, — ты подняла взгляд, чувствуя, как дрожит тело, ноги предают попытки встать, каждое слово даётся через силу, — исчезни.       Незнакомец смотрел на тебя, брови сошлись на переносице, разочарованный он лишь закрыл глаза, поморщившись своим, по-видимому, болезненным размышлениям.       Отступил на шаг, ещё один. Туман подхватил его, и он начал таять, растворяться в темноте коридора, становясь всё прозрачнее, дальше, нереальнее. Две тени в масках последовали за ним, бесшумно, как призраки, и через секунду коридор опустел. Осталась только кровь на полу, Джэна, которая не двигалась, ты, стоящая на коленях в луже, больше похожей на озеро, взглянув на бок женщины ты заметила нечто, танцующее рядом с ранением, оно меняло структуру, будто зашивая рану, искры иссякли, упав на пол.        Сирены, сначала далёкие, потом оглушающие, невыносимые. Яркие отблески залили лестничную клетку, и ты услышала голоса, топот, крики:       — Капитан!       На площадку ворвались знакомые лица. Форма, нашивки, оружие. Кто-то уже был рядом с наставницей, оттесняя тебя, кто-то держал за плечи, что-то спрашивал, но ты не слышала, уставившись на свои руки.       Он ушёл. Она умирала. А ты осталась одна, посреди всего этого, и не знала, что делать дальше.              Весь следующий день ты находилась на грани сна и бодрствования. Коридоры больницы опустели, допросы стихли, толпа людей из Ассоциации оставила тебя в покое, узнав немногочисленные подробности случившегося и то, что говорить ты будешь только с Джэной, когда она очнётся — если очнётся. Где-то в подсознании скребла мысль: а что, если нет? Что тогда? Но ты отгоняла её, как назойливую мошку, снова и снова, пока она не затихала где-то в глубине, притворяясь мёртвой.       Кровь для переливания нашлась быстро, благодаря одной из новых подчиненных, сдавшей пробу. Даже не запомнив её лица — только белый халат, мелькнувший в коридоре, и голос, сказавший: «У нас совместимость».       Ты сидела на мягком диванчике в коридоре перед палатой раненой, вертя в руках маленький бумажный стаканчик с остывшим кофе. Отрезанное платье, алое от крови, было покрыто белым врачебным халатом. Кто-то заботливо накинул его тебе на плечи ещё в машине скорой, после того, когда ты отказывалась отпускать капитана, когда сидела на корточках в луже крови и смотрела, как медики борются за её жизнь. Ты даже не заметила, когда это произошло. Просто в какой-то момент поняла, что замёрзла, и халат оказался на тебе.       Её состоянию ничего не угрожало. Услышав это одиннадцать часов назад, ты выдохнула с облегчением — но она так и не пришла в себя. Ты смотрела, как меняется освещение в коридоре: сначала яркое, утреннее, потом жёлтое, дневное, сумеречное. Уже зажглись лампы под потолком. Пальцы машинально гладили край халата, и ты не могла понять — это кровь Джэны всё ещё не отмылась или просто кажется.       Дверь палаты распахнулась, впуская двух быстрых медсестер, дежурный врач забежала следом. Подскочив со своего места, ты хотела было спросить, что происходит, но поздно — персоналу сейчас не до разговоров. Они не смотрели на тебя. Даже когда ты встала, сделала шаг к двери, открыла рот, чтобы задать вопрос. Так и замерла, неловко отступив назад, чувствуя себя бесполезной в борьбе со смертью.       Через полчаса ты узнала, что бывшая начальница очнулась, и с её разрешения тебя пропустят в палату. Медсестра выходила три раза, говорила что-то про давление, про показатели, про то, что пациентке нужен покой. Ты кивала, садилась обратно, сжимала стаканчик, который давно уже был пуст, и ждала. А потом дверь открылась, и тебе сказали: «Заходите, но недолго».       Неудавшаяся гостья лежала на больничной кровати, слегка скривив рот в слабой улыбке. Капельница тянулась к её руке тонкой прозрачной нитью. В палате пахло лекарствами, стерильностью и чем-то ещё, чем пахнет от людей, которые почти умерли.       — Если бы не твой бойфренд, мы бы не увиделись сейчас.       Усталое, осунувшееся лицо, серое, с едва подступившим румянцем, не выглядело совсем уж мёртвым, и ты была рада этому единственному хорошему событию за сутки. Ты смотрела на её пальцы, лежащие поверх одеяла, — тонкие, с обломанными ногтями. Они были чистыми, персонал знает свою работу. У тебя под ногтями всё ещё темнело — не могла заставить себя посмотреть на свои руки снова, начатый разговор стоило закончить:       — Если бы не мой бойфренд... — ты скривилась от неприятных воспоминаний, села рядом на небольшой стульчик и продолжила: — ..вашей жизни ничего бы не угрожало.       Стул был неудобный, слишком низкий, пластиковый. Ты не заметила этого, когда садилась. Но когда хотелось откинуться на спинку — её не оказалось.       Джэна усмехнулась — коротко, сухо, и тут же поморщилась от боли. Складка пролегла от крыльев носа к уголкам губ. Она подняла край больничной одежды, пальцы нащупали край повязки, замерли на секунду, потом отпустили.       — Не осталось даже шрама, — сухо резюмировала она. Слово «шрам» она произнесла так, будто речь шла о чём-то незначительном — о трещине на чашке, о царапине на столе, которую завтра закрасят. Села на кровать, опираясь спиной о подушку. Движение — плавное, обманчиво лёгкое. Ты видела, как напряглись мышцы её шеи, когда она подтянула ноги, женщина выдохнула только тогда, когда спина коснулась подушки, — медленно, через нос.       — Капитан, я понятия не имела, кто он... — начала было оправдываться ты. Слова вылетали раньше, чем ты успевала их обдумать, толкались, перебивали друг друга, путались на языке. Краска залила лицо — ком в горле становится всё больше, не давая дышать.       Пальцы её легли на твои медленно, были холодными — такими холодными, что ты почувствовала этот холод даже через свою горячую, пульсирующую кожу.       Бывшая начальница смотрела на ваши руки. Взгляд её был спокойным, почти отстранённым. Она не гладила твои пальцы, не пыталась утешить, просто смотря, как твоя рука лежит в её ладонях, и, кажется, это зрелище занимало её больше, чем всё, что случилось до. Нехотя отвлекаясь, Джэна подняла на тебя глаза.       — Знаю. — Она сделала паузу, собираясь с дыханием. — Уровень допуска к информации о личности лидера Онахайнуса должен быть выше рядового. Мой спецотряд тоже не знал. Следовало бы рассказать вам.       Голос её прервался — между слов, там, где воздух вдруг стал слишком плотным, чтобы проходить сквозь горло. Она закашлялась, прижимая ладонь к груди, и ты снова увидела следы асфиксии: красные точки под кожей на скулах, лопнувшие капилляры в уголках глаз, синеву под ногтями, которую только подчёркивала больничная чистота. Кашель был сухим, надрывным, и она отвернулась, чтобы не смотреть на тебя, пока пыталась справиться с последствиями боя.       Руки упали на одеяло. Потом она потянулась к тумбочке за стаканом с водой — медленно, будто боялась, что движение вызовет новый приступ. Пальцы дрожали, когда она взяла стакан. Ты не помнила, чтобы у неё когда-нибудь дрожали пальцы. Она отпила глоток — вода чуть плеснулась на край, скатилась по стеклу, оставила мокрый след.       — Зачем вы пришли ко мне? — спросила ты. Вопрос прозвучал резче, чем ты хотела. Даже не пытаясь смягчить, звучало как упрек.       Ты не отрывала взгляда от её глаз. Белки ещё не отбелились, и в них, в этой мутной красноте, было нечто, от чего хотелось смотреть дальше, но было жутко, будто разбитое зеркало, забытое, не выброшенное, которое уже нельзя повесить обратно.       — Я набираю новый отряд, — сказала она. — Мне нужна твоя помощь.       Она сделала ещё один глоток, прежде чем продолжить. В этот раз больше и ты заметила уходящую из пальцев дрожь.       — Знала, что ты будешь сомневаться. Поэтому пришла лично. — Джэна перевела дыхание, и в этом коротком, сухом выдохе было что-то, что ты не могла назвать. Знание того, как всё устроено?       — К тому же ты писала не свойственно обычному, теперь понимаю почему, человеку вроде Сайлуса не составит труда перехватить сигнал, заменить контакты, создавая иллюзию общения.       Ты погрузилась в свои размышления. Вопрос копошился беспокойным зверем где-то под сердцем, будто пассивная сила, невозможная к приручению, руки сжимали бедный халат.       Что ему от меня надо? Почему именно я?       Как если бы она читала твои беспокойные мысли, Джэна сказала:       — Протокор в твоём сердце — редкая модификация, убить и извлечь — не вариант: он перестанет работать, а вот втереться в доверие и иметь при себе усилителя эвола...       Она не закончила. Но ты уже всё поняла, дальнейшие разъяснения были излишни. Знание не давало ожидаемого облегчения, тишина навалилась на плечи тягостными воспоминаниями о уютных вечерах, ложных, как оказалось, манящих речах и ты не знала, сможешь ли когда-нибудь поверить людям снова.               Новую квартиру нашли на окраине, в доме, который стоял торцом к шоссе и спиной к железной дороге. Окна выходили во двор-колодец — узкую щель между пятиэтажками, куда солнце заглядывало только по утрам, на полчаса, золотило подоконник и тут же уползало за крышу соседней высотки, оставляя после себя сырой бетонный полумрак. Ты не выбирала это место, тебе сказали, что здесь безопасно. Вещи перевезли за два дня: коробки с книгами, пакеты с одеждой, маленькую мягкую собачку, которую ты не смогла оставить, и несколько кухонных приборов, которые никогда не видела. Новые стены пахли краской и чужой жизнью.       Охрану у дверей поставили в первый же день переезда. Двое парней в форме Ассоциации дежурили посменно, спали на раскладушках в коридоре, пили кофе из твоего автомата, называли тебя «мисс». Первую неделю ты была им почти благодарна — чужие шаги за дверью заглушали тишину, которую ты не умела заполнять. На вторую — они стали просто частью интерьера, такой же, как трещина на потолке и вечно заедающая ручка входной двери. На третью — ты перестала их замечать.        Отчет показывали в кабинете Джэны, без посторонних. Техник выводил снимки на планшет, перелистывал медленно, давая время рассмотреть каждое изображение. Зеркало в ванной — объектив прятался за стеклом, в тонкой металлической оправе, почти неотличимой от заводской кромки. Плафон на кухне — камера была впаяна в корпус, провода уходили в потолочное перекрытие. Рамка картины в спальне — линза смотрела из-под багета, с торца, где никто не догадался бы искать. Розетка в коридоре, вентиляционная решётка в прихожей, настенный светильник в гостиной. Ты смотрела на каждое фото, запоминала, где что стояло, и не чувствовала ничего, усталость бродила по телу, въелась в суставы, позвонки, в основание черепа.       Командный центр не нашли. Когда техники вскрыли квартиру справа, там была пустота: голые стены, ободранные провода, следы от стоек, которые вывезли, не оставив даже царапин на паркете. Соседи ничего не видели, не слышали, не знали. След растворился, как первый снег на утреннем асфальте.       Выследить лидера Онахайнуса, объяснила Джэна, когда смогла говорить, невозможно. А если бы и было возможно — смертельно опасно. Ты не спорила, оставив при себе мысли о мщении.       В Ассоциацию ты вернулась на десятый день. Джэна ещё восстанавливалась, но новый отряд уже формировали, и твоё имя поставили в список первым. Сказали, что после всего, что случилось, твой эвол нужен как никогда. Форму надевала по утрам, на стрельбище ходила по вечерам, отбивала ладони до мозолей, сбивала костяшки до крови. В тире было легче всего — не надо было много думать.       Через две недели охрану сняли. Старший группы сказал, что угроза миновала, Сайлус исчез из города, следов не нашли. Кивнула, заперла дверь на все замки и впервые за месяц дышала с такой силой, что закружилась голова, а перед глазами поплыли радужные круги. Слезы были наготове, давая одной стечь, ты впервые поняла, что одиночество пойдет тебе на пользу.       Свобода оказалась одурманивающей, беспокойной. Ты ходила по квартире, трогала стены, заглядывала в углы, проверяла розетки, смотрела в зеркало, подолгу вглядываясь в собственное отражение, искала что-то, чему не могла дать названия. По ночам снилась плитка, залитая кровью, и его руки, которые гладили твоё лицо, пока умирала Джэна.       Ты больше не плакала. Ты тренировалась.       К концу месяца ладони загрубели, покрылись мозолями, которые лопались и заживали, лопались и заживали снова, оставляя после себя корку жёсткой, нечувствительной кожи. Костяшки покрылись шрамами — белыми полосками, которые в свете утренней лампы отливали перламутром. Выстрел перестал отдаваться в плечо, пугать, быть заметным— стал просто движением, таким же привычным, как шаг вперед и назад.       Ты не надеялась — ждала. Потому что люди, которые вьют такие сети, не исчезают просто так. Потому что он не из тех, кто уходит, не закончив партию, упустив хороший шанс.       В тот вечер ты возвращалась с полигона позже обычного. Небо над городом затянуло низкими, тяжёлыми тучами, фонари ещё не зажглись, и двор встретил тебя густыми сумерками, в которых тонули очертания скамеек, детской площадки, мусорных баков у подъезда. Воздух пах как перед грозой, но грома не было. Только неестественная тишина, давящая на уши.       Чёрное пятно на перилах балкона, на втором этаже, прямо над козырьком подъезда зашевелилось. Сначала ты подумала — кошка. Потом комочек повернул голову, и в сумерках вспыхнули два красных глаза — не светом, а собственным, внутренним тлением, как угли в прогоревшем костре.        В ушах зашумело, и ты услышала, кровь, толчками ударяющую в височные артерии. Ворон сидел неподвижно, только голова чуть склонилась набок, будто рассматривал тебя, залезая в душу. В клюве — белый клочок бумаги, сложенный пополам.       Ты сделала шаг, поднимая голову. Птица не шелохнулась. Решив протянуть руку, увидела, как пернатый разжал клюв — бумага упала на ладонь.       На маленьком клочке — одно слово, выведенное чётким, знакомым почерком. Буквы стояли ровно, без нажима, спешки, будто он писал их обдуманно, зная, что ты прочитаешь и поймёшь.       «Зона»       Ты сжала бумагу в кулаке, так что пальцы побелели, а края впились в ладонь. Ворон сорвался с перил, взмыл вверх — пронзительно каркнув, — и исчез в темнеющем небе, оставив после себя только лёгкий шелест крыльев и красные искры, которые истаяли, не долетев до земли.       Ты стояла посреди двора, сжимая в руке приглашение в логово Онахайнуса, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, ворочается что-то тяжёлое, давно забытое, оставшиеся, когда у тебя отняли всё, кроме одного: права встретиться с ним на его территории.       Развернувшись, ты пошла к подъезду, не оглядываясь, каблуки стучали по потрескавшемуся асфальту, выбивая из него звуки марша.       Проверить оружие, вспомнить что такое настоящая охота, она не завершается, если жертва ушла, не кончается, когда охотник перестаёт ждать.