Передышка

Эбби лежал, глядя в на белый потолок. Тело гудело от вчерашних ходок — к Айден, к Бисквиту, назад через лес, который теперь казался живым существом, наблюдающим за каждым его шагом. Он встал, прошлёпал босиком по холодному полу в ванную, умылся ледяной водой — резко, как пощёчина. В зеркале лицо было чужим: тени под глазами, губы сжаты в линию человека, который решает что-то тяжёлое. Он провёл ладонью по щеке, будто проверяя, настоящий ли он. Кухня встретила его запахом вчерашнего хлеба и остывшей заварки. Он поставил чайник, механически достал чашку, но руки дрожали — не от холода. Мысли липли к нему, как варенье к пальцам: Айден, её глаза с трещиной во льду, её слова о том, что в лесу есть вещи страшнее Алисы. — Да что ты себя накручиваешь, — сказал он вслух пустой кухне, и голос прозвучал слишком тихо, слишком неубедительно. Дверь в комнату матери была приоткрыта. Мисс Малум сидела у окна с чашкой чая, и утренний свет делал её лицо мягче, но взгляд — острее. Она повернулась к нему, и Эбби почувствовал, как её глаза проходят по нему рентгеном. — Ты не спал, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Да, не спал, — ответил он, садясь напротив. — Просто задумался. — Ночью ты ходил. Я слышала, как скрипнула дверь. — Она отставила чашку. — Эбби. Ты выглядишь как человек, который несёт мешок камней. Сядь, поешь. Он взял тост, но жевал без вкуса. Мать смотрела на него — в этом взгляде была не тревога, а древнее материнское терпение, которое умеет ждать, пока сын сам решит говорить. — Я в порядке, — сказал он, но слова вышли как сырое дерево — не гнутся, только трещат. Мисс Малум не настаивала. Она подвинула к нему банку с вишнёвым вареньем — ту самую, которую он вчера нёс Айден. Или не ту? Он не помнил. И это тоже было странно. — Ешь. И иди в школу. — Она помолчала, потом добавила тише: — Я тут, если захочешь рассказать просто помни, что я сказала вчера. Пожалуйста, Эбби, не молчи, если тебе нужно поговори я твоя мать и могу выслушать. Эбби кивнул, доел тост быстро, будто торопясь убежать от этого разговора, и уже у двери обернулся. Мать смотрела в окно, и в отражении её лица он увидел то же выражение, что носил сам — смесь усталости и решимости. — Я вернусь к обеду, — сказал он. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. Тропа до школы была знакомой до тошноты — каждый камень, каждая трещина в асфальте, будто их вырезали в его памяти, чтобы он не заблудился в том, что иначе. Он шёл быстро, дыша холодным утром, и когда показалось здание школы — серое, приземистое, как зверь, прилёгший отдохнуть, — он увидел их у ворот. Клэр махала рукой, и её улыбка была как трещина в хмуром небе. Лана стояла рядом, накручивая прядь волос на палец, и хмурилась — не зло, а задумчиво. Баблл обнимала Клэр за плечо, и её смех был лёгким, как пенка на молоке. Энгель — чуть поодаль, с рюкзаком на одном плече, кивнул коротко, как человек, который не любит тратить слова. — Эбби! — Клэр подбежала и стукнула его кулаком в плечо, дружески, но чувствительно. — Ты выглядишь как призрак. Что, вчерашнее варенье было с сюрпризом? — Смородина была слишком кислая, — отшутился он, но улыбка вышла кривой. Лана подошла ближе, посмотрела на него снизу вверх — она всегда так делала, будто видела что-то, чего не видят другие. — Ты ходил в лес, — сказала она тихо, чтобы не услышали остальные. — Откуда ты… — У тебя на куртке хвоя. И запах дыма. — Она пожала плечами. — Я внимательная, Эбби. Скажи, если хочешь. Он хотел сказать. Но вместо этого взял её рюкзак и понёс рядом с собой, как щит. — Потом. Обещаю. Баббл вдруг подскочила к нему сзади и закрыла глаза ладонями. — Угадай, кто? — Тот, кто сейчас получит локтём в бок, — ответил он, и она рассмеялась, отпуская. Энгель молча встал рядом, и они пошли к школе четвёркой — через парк, мимо старых лип, где ветер нёс запах мокрой земли и чего-то сладкого. Баблл рассказывала что-то про соседского кота, который забрался к ней на балкон, и её голос был как ручей — тёк, огибая камни, не умолкая ни на секунду. Первый урок — музыка, мистер Деми. Он стоял у рояля, и его пальцы уже касались клавиш, будто он разговаривал с инструментом телом. Когда они вошли, он не обернулся, но сказал: — Садитесь. Сегодня мы о том, как звучит тишина между нотами. Эбби сел у окна, и пока Деми играл — медленно, тягуче, — он смотрел на деревья за стеклом. И в этом звуке было что-то от вчерашнего леса: глубокое, тёмное, живое. Он закрыл глаза на мгновение и увидел Айден — её лицо, мокрые глаза, её слова, висящие в воздухе, как снег. — Эбби, — Деми назвал его имя, и он вздрогнул. — Ты слышишь паузу? Вот здесь. Между первым и вторым аккордом. Он слышал. Она была как та пауза в его разговоре с матерью — когда он мог сказать правду, но не сказал. Второй урок — история, мисс Эмили. Она говорила о войнах и голоде, о том, как люди выживали — о том, как каждый человек в каждом времени выбирал между жестокостью и компасом. Эбби смотрел на неё, но видел не доску, а лес, в котором Айден призналась в убийствах. Или не призналась? Он всё ещё не был уверен, что тот разговор был настоящим. После уроков они вывалились на улицу — все пятеро — и пошли в парк. Солнце, наконец, пробилось сквозь облака, и свет стал жёлтым, медовым. Баблл побежала вперёд и закружилась на дорожке, раскинув руки, как ребёнок. Клэр подхватила её и закружила, и они обе смеялись, пока не упали в траву. Лана села на скамейку, закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Энгель стоял рядом, молча, но губы его чуть дрогнули — он почти улыбался. Эбби смотрел на них — своих друзей, таких разных — и чувствовал, как тяжёлый камень в груди немного тает. Баблл вскочила, подбежала и дёрнула его за рукав. — Ты с нами или опять в своих мыслях? Пойдём, на качелях будем выше неба. — Выше неба? — переспросил он, и она кивнула, серьёзно как судья. — Выше. Доставай, если смелый. Он пошёл за ней, и на мгновение — всего на мгновение — лес с его тенями и словами Айден показался далёким, почти нереальным. Качели скрипели, ветер бил в лицо, и смех друзей был как нитка, связывающая его с этим днём, с этим солнцем, с этой простой и трудной жизнью, в которой ещё можно было просто смеяться.