Тихий разговор

Утро пришло серое, тягучее, как застывший мёд. Эбби проснулся с мыслью о ней — и эта мысль была липкой, сладкой, тревожной. На кухне он собрал банки варенья — малиновое и немного смородины, каторую он наше в банках в холодильники. Стекло звякало о стекло, и каждая банка весила на ладони как маленькое обещание. Он оставил две банки в рюкзаке — для Ановы и Бисквита. Остальные — в плетёной корзине с льняной салфеткой сверху, будто это подношение, ритуал, способ сказать то, что словами не скажешь. Тропа петляла между соснами, и воздух с каждым шагом становился плотнее, налитый хвоей и влажной землёй. Эбби шёл быстро, но сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Он помнил дорогу. Пять лет потерь — и всё же ноги сами находили путь, будто память тела оказалась сильнее памяти разума. Домик вырос из-за поворота внезапно, как гриб из мха. Крыльцо, ставни, труба, из которой вился тонкий, почти прозрачный дымок. Эбби поднялся по ступеням, постучал — три раза, коротко, между ударами сердца. Дверь открылась — и он забыл, как дышать. Айден стояла в дверном проёме в синем пальто, с шапкой-ушанкой на голове, на которой был нашит треугольник с двумя линиями — странный знак, будто чертёж или метка. Валенки на ногах делали её выше, шире, но глаза — глаза остались прежними: золотыми, с прозеленью, как вода у дальнего берега. — Эбби, — сказала она, и в этом имени было больше, чем в любом приветствии. — Не думала, что ты придёшь. — Ну как видишь пришёл и с вареньем. — Он протянул корзину, чувствуя себя глупо и правильно одновременно. — Малиновое. Ты всё ещё любишь малину? Айден приняла корзину, пальцы её на мгновение коснулись его пальцев — сухие, тёплые. Она заглянула внутрь, и что-то в её лице смягчилось, как воск от пламени. — А это? — кивнула она на его рюкзак. — Это для пары моих друзей Анова и Бисквит они тоже живут в лесу. — Он кашлянул. — Я решил, что так будет правильнее. Она долго смотрела на него, потом кивнула — медленно, как человек, который принимает не просто подарок, а всё, что стоит за ним. — Пойдём прогуляемся? — спросил Эбби, и голос его был ровнее, чем он сам ожидал. — По старым местам. Помнишь, где мы строили шалаш? Айден улыбнулась — той кривой, прежней улыбкой, которая делала её почти ребёнком. Она повесила корзину на крюк у двери, взяла с полки небольшой нож в чехле на пояс, и шагнула к нему. — Помню. Ты тогда упал с дерева и порвал штаны. Я зашивала их нитками из рыболовной лески. — Ты всегда была мастерицей на выдумки. Они пошли по тропе, и лес сомкнулся над ними, как крыша. Воздух стал сырым, прохладным, пахло грибами и речной тиной. Эбби смотрел на её спину — прямая, собранная, чужая и родная одновременно — и слова собирались в горле, как камни. — Айден, — сказал он наконец, когда они вышли к старому дубу, под которым когда-то закапывали «клады» из стеклянных шариков и ленточек. — Нам надо поговорить. Об убийствах. Она замерла, не оборачиваясь. Плечи её напряглись, как струны. — Не надо, — тихо сказала она. — Надо. Я знаю, что это ты. Я знаю, что Алиса и Кэтти ни при чём. — Он шагнул ближе, и голос его дрогнул, но не сломался. — Я не злюсь. Я не боюсь. Я хочу понять. И я хочу, чтобы ты перестала. Айден повернулась к нему — и лицо её было как камень, но глаза мокрые. — Перестала? — переспросила она, и в голосе проступил металл. — Ты не знаешь, что они делали. Ты не знаешь, что я видела. Что они сделали с нами. — Знаю. Я читал. Я нашел заметки — о тех, кто ушёл. Но убийство не вернёт их. Она отвернулась, смотря куда-то в пустоту между деревьев, туда, где тень лежала густая, как смола. — Тогда что вернёт? Эбби сделал шаг к ней. Ещё один. Он взял её за руку — холодная, напряжённая, чужая. — Не знаю. Но я знаю, что если ты продолжишь — ты потеряешь себя. А я не хочу тебя терять. Я уже терял тебя однажды. Пять лет. Больше не могу. Айден молчала долго. Так долго, что Эбби уже решил — она уйдёт, снова исчезнет, снова станет тенью. Но она повернулась, и в глазах её была не тьма, а что-то другое — трещина во льду. — Я не могу обещать, что остановлюсь полностью, — сказала она тихо, будто слова давались ей через силу. — Но если ты прав… если есть те, кто заслужил… я буду выбирать их. Только их. — Договорились, — сказал Эбби, и эти слова повисли между ними, как первый снег. Они стояли под старым дубом, и лес молчал вокруг, и где-то далеко, у домика, дымилась труба, и варенье остывало на крыльце — вишнёвое, как кровь, как обещание, как начало чего-то, что ещё нельзя было назвать ни спасением, ни проклятием. Внезапно тропа вильнула в сторону реки, и Эбби шагнул ближе, не спрашивая разрешения. Айден шла рядом, и ее молчание было тягучим, как смола на стволах. Он начал осторожно, будто трогал занозу: — Алиса и Кэтти… Я видел их в городе. Они выглядят так, будто не спят неделями. Айден дернула плечом, пряча ладони в рукава пальто. — Они просто встретились мне через два года после того, как ты уехал. Мы стали… соседками по лесу. Не подругами. Соседками. — Но ты знаешь, что они делают по ночам. Она остановилась, сорвала травинку и раздавила ее между пальцев. — Эбби. Есть вещи, которые я делала, потому что это было нужно. Тогда. Сейчас — нет. Не спрашивай больше. Он промолчал. Они прошли еще с полмили, и он слышал, как хрустит снег под ее валенками — ритмично, как метроном, отмеряющий что-то, чего он не понимал. — А чем ты жила все эти годы? — спросил он мягко, когда они вышли к поляне, где когда-то стоял их шалаш. — Я училась ждать, — ответила она, и в голосе ее звякнуло что-то хрупкое. — Ждать, когда придет время делать то, что нужно. А потом — не делать этого больше. Это труднее, чем кажется. Эбби не настаивал. Они дошли до ее домика уже в сумерках, когда тени удлинились и стали липнуть к ногам. Айден остановилась на крыльце, не приглашая войти, и положила руку ему на плечо — сухо, коротко, как печать. — Иди домой, Эбби. Сразу. Не задерживайся в лесу после заката. — Почему? Она посмотрела ему в глаза — и он увидел в них не страх, а что-то более древнее. — Потому что в лесу есть то, что страшнее Алисы. И оно не спит. Он кивнул и шагнул назад, в сгущающуюся тьму, слыша, как захлопнулась дверь за его спиной — мягко, но окончательно.

***

Чаща встретила его влажным холодом, и Эбби шел, сжимая рюкзак с банками, пока не увидел знакомую дверь — обитую жестью, с выцветшей табличкой «Бисквит и Анова». Он постучал два раза, и дверь распахнулась. На пороге стояла Клэр. — Эбби?! — Клэр?! Они замерли, глядя друг на друга, как два свидетеля одной нелепой шутки. Из-за ее плеча выглянул Бисквит — лохматый, с вечным пятном сажи на щеке, и улыбнулся во весь рот: — А, это ты! Мы с Ановой встретили Клэр, когда гуляли у старой мельницы. Она сказала, что ищет тебя. Мы предложили чай. Так и познакомились. Эбби перевел взгляд с Клэр на Бисквита и обратно. Она выглядела смущенной, но не виноватой — скорее, как человек, которого поймали за чтением чужого дневника. — Я… просто шла по тропе и увидела дым, — сказала она. — А потом уже не хотелось уходить. Эбби снял рюкзак и выставил на порог две банки — малиновую и смородиновую. Стекло звякнуло, как последний аккорд. — Варенье. Для вас. Бисквит схватил банки и умчался внутрь, крича что-то про чайник. Клэр посторонилась, пропуская Эбби в дом, где пахло хвоей и сушеными яблоками. Они проговорили до ночи — о городе, о дорогах, о том, как Клэр оказалась здесь случайно, но осталась, потому что лес оказался честнее людей. Когда стемнело, она поднялась, накинула куртку. — Пойдем, я доведу тебя до тропы. А то заблудишься, городской. Эбби усмехнулся, но взял фонарь. — Я не городской. Но спасибо. Они вышли в ночь, и лес сомкнулся над ними, как объятие. Клэр шла впереди, уверенно находя дорогу, и Эбби вдруг подумал: возможно, Айден была права. В лесу есть вещи страшнее Алисы. Но есть и те, кто помогает не сбиться с пути. На развилке Клэр остановилась, посмотрела на него через плечо — и улыбнулась той самой кривой улыбкой, которую он помнил с детства. — Увидимся, Эбби. — Увидимся. Она растворилась в тени, а он пошел к дому, неся в рюкзаке пустые банки и странное чувство, что этот лес — не то, чем кажется. Но, может быть, именно таким он и должен быть.