(Интерлюдия) Первый бой с деманоми.

Январь 1994 года. Северо-западные предгорья Кавказа. Снег лежал плотным, слежавшимся настом, который с хрустом проламывался под подошвами армейских берцев, стоило шагнуть чуть в сторону от утоптанной тропы. В лесу, среди высоких, уходящих в серое небо сосен, царила та особенная, глухая тишина, от которой звенит в ушах. Воздух был колючим, морозным и обжигал лёгкие при каждом вдохе, превращая дыхание в клубы густого пара. Пахло хвоей, промёрзшей землёй и едва уловимым дымом далёких печей — тем запахом, который на войне всегда означает присутствие человека. Сводная 11-я мотострелковая рота, пополненная после Моздока молодыми бойцами и парой обстрелянных сержантов, выдвигалась к посёлку с тихим, почти мирным названием Озёрным. Тихим и обманчивым, как почти всё в этой проклятой войне. По данным разведки, именно там, в лесистой низине у разрушенного ещё в пионовское время лесозавода, обосновался крупный отряд боевиков. Данные были, прямо скажем, не первой свежести — недельной давности перехват радиопереговоров и пара показаний запуганных местных жителей, — но штаб решил действовать. В этой глухомани, по словам осведомителей, перемешалось всё: непримиримые дудаевцы, наёмники-моджахеды из Афганистана которые бежали в Иран и даже, по слухам, пара иностранных инструкторов, не успевших сбежать после разгрома своей сети. Командование решило накрыть логово одним ударом. Без бронетехники — в такую чащу танки не пройдут, только пехота. — Твою мать, ну и холодина, — просипел Жека, поправляя вязаную шапку-балаклаву, натянутую под каску до самого подбородка. Голос у него был глухой, приглушённый тканью. — У меня уже сопли замёрзли и превратились в сосульки. Ещё немного — и я смогу ими стрелять вместо штыка. Представляешь, Владос? Подходишь к духу, а я ему — хрясь сосулькой в глаз! — Не ной, Женя, — беззлобно, по-приятельски отозвался Влад, не оборачиваясь. Он привычно сканировал лес взглядом, отмечая любую подозрительную тень. — Твоё нытьё врага деморализует быстрее, чем автоматная очередь. Ещё немного — и духи сами из леса выйдут сдаваться, лишь бы ты заткнулся. — Зато честно, — Жека шмыгнул носом. — Я, может, тактический приём использую. Психологическая атака, секретное оружие одиннадцатой роты. Смотри, духи от смеха попадают, а мы потом спокойно подойдём и соберём трофеи. — Ага, а ты потом пойдёшь и лично добьёшь их своим сарказмом. Только гранаты не забудь, на всякий случай. Вдруг у кого-то иммунитет к твоему юмору. — Обижаешь, начальник, — Жека звонко хлопнул ладонью по подсумку с гранатами. — У меня тут целый склад. «Феньки», «эргэдэшки», даже одна наступательная РГД. На любой вкус и цвет. Кому сарказм, кому — осколок в задницу. Индивидуальный подход к каждому клиенту. — Балабол, — беззлобно бросил Дима, не прерывая размеренного шага. — Зато живой балабол, — парировал Жека. — А живой балабол лучше мёртвого молчуна. Правда, Аркаш? Аркаша ничего не ответил. Он только чуть заметно дёрнул плечом и ещё пристальнее вгляделся в тени между деревьями. Влад только хмыкнул и поправил ремень своего автомата. Холод пробирался под бушлат, под бронежилет, под всё, что было на нём надето, и холодными пальцами касался позвоночника. Он скосил взгляд на своих. Рота шла цепью, рассредоточившись по заснеженному лесу, и каждый боец в этой цепи был по-своему уникален, хотя одеты они были примерно одинаково, в то, что выдала Родина и что удалось добыть трофеями. Снаряжение советского солдата в эту зиму представляло собой причудливую, но практичную смесь уставного имущества и собственных доработок. Основа — всё та же «афганка» старого образца, выцветшая до грязно-зелёного, на которую поверх надет тяжёлый, ватный бушлат. У кого-то бушлат был штатный, серо-зелёный, с обтрёпанными манжетами, у кого-то — «эксперименталка» с высоким воротником из искусственного, жёсткого на морозе меха. Поверх бушлата — бронежилет. Тяжёлый, зараза, нагрудник и спинная секция, к которым привыкаешь не за один день. У Влада и большинства ветеранов роты, прошедших Степной и Гудермес, были проверенные, обношенные 6Б3 — пластины титана в чехлах, закрывающие грудь и живот. Они уже притерпелись к телу, не натирали так сильно, как новые. У некоторых бойцов, особенно у молодых, присланных с последним пополнением, топорщились новенькие, ещё пахнущие складской смазкой бронежилеты 6Б4, с дополнительными секциями защиты плеч, шеи и паха, делавшие их похожими на неуклюжих, облачённых в латы пехотинцев средневековья. На головах — стальные каски СШ-68 или более старые СШ-60, тяжёлые, холодные, но способные остановить осколок или рикошет. Некоторые, как Жека, натянули поверх касок белую ткань для маскировки, закрепив её резинкой от трусов, другие полагались на вязаные масксети, в которые были вплетены клочки белой марли. На ногах — юфтевые берцы на толстой подошве, поверх которых многие намотали обмотки из парашютной стропы, чтобы снег не набивался внутрь. И портянки, обязательно в две смены, байковые и суконные, потому что обморожение ног — самая страшная и глупая смерть на зимней войне. Оружие — основа всего. У подавляющего большинства бойцов в руках были АК-74 с массивным деревянным прикладом — «весла», как их называли в войсках за характерную форму. Надёжные, пристрелянные, не раз проверенные в боях. АКС-74 со складным металлическим прикладом был только у тех, кому он полагался по штату — у радистов, у некоторых командиров, — или у тех, кто сумел разжиться им как трофеем или выменять у тыловиков. Несколько РПК-74 с удлинёнными стволами и сошками — у пулемётчиков. У снайпера — СВД, модифицированная и любовно обслуженная. За спиной у каждого — вещмешок «Колобок» нового образца, куда каждый умудрился впихнуть помимо штатного сухпая что-то «своё»: пачку сигарет, запасные портянки, письмо из дома в нагрудном кармане, маленькую иконку или бумажную ладанку, зашитую матерью. Влад Козлов. Рядовой. Ему едва исполнилось двадцать, но выглядел он на тридцать. Его лицо, некогда открытое и мальчишеское, с ясными глазами и готовой сорваться с губ улыбкой, теперь пересекал кривоватый, грубый шрам от переносицы к правой щеке — подарок шального осколка на кладбище в Гудермесе. Шрам был неровный, бугристый, и из-за него казалось, что Влад постоянно криво усмехается чему-то, хотя на самом деле улыбался он теперь редко. На висках, несмотря на возраст, уже пробивалась ранняя седина — результат пережитого стресса, недосыпа и того особого, выматывающего нервного напряжения, которое солдаты называют «седым адреналином». Автомат он держал свободно, но настороженно, палец привычно лежал на спусковой скобе, готовый скользнуть на спуск. Двигался Влад мягко, пружинисто, как человек, привыкший к постоянной опасности. Рядом, проваливаясь в снег почти по колено и тихо матерясь сквозь зубы, шагал Жека — Евгений Радьев. Невысокий, юркий, с вечной, чуть кривоватой ухмылкой на рябом от юношеских прыщей лице и неистощимым запасом сарказма, который не иссякал даже под обстрелом. Жека был из тех людей, которые балагурят и шутят, когда страшно, потому что смех — это единственное, что спасает от желания забиться в угол и не вылезать. Его бронежилет 6Б3 был «тюнингован» собственноручно: поверх заводских карманов он грубыми стежками нашил дополнительные подсумки из старой плащ-палатки, а на поясе, вызывая смешанное чувство зависти и веселья у сослуживцев, красовалась трофейная американская «разгрузка», снятая с одного из тех пленных «консультантов», что сами пришли сдаваться. В руках — АК-74, с исцарапанным прикладом, к которому он изолентой примотал фонарик, добытый у связистов ну магазины от РПК. За ними, пыхтя и оставляя в снегу глубокие ямы, ломился Дима Ломакин. Здоровенный, под два метра ростом, с ручищами, похожими на кувалды, пулемётчик из-под Рязани. Он тащил свой ПКМ, который ласково называл «Наташа», на плече, как обычный автомат. Пулемёт был любовно укутан в лоскуты белой ткани для маскировки, а на широкой груди крест-накрест, как бандитские пулемётные ленты из фильмов про гражданскую, висели две снаряжённые ленты на сто патронов каждая. Итого — двести. Плюс ещё коробка в «Колобке». Дима был из тех, кто предпочитает носить с собой много патронов и мало еды. Четвёртым шёл Аркаша Ухов. Тот самый салага, что месяц назад дрожал от каждого выстрела, задавал глупые вопросы и смотрел на мир расширенными от ужаса глазами. Теперь он двигался молча, сосредоточенно, с цепким, холодноватым взглядом человека, который уже понял главный закон войны: бояться — нормально, паниковать — смертельно. Его АК-74 был вычищен до блеска, магазины снаряжены лично и проверены дважды. Он больше не задавал вопросов. Он просто делал то, что должен. Отдельно, чуть позади, с командирской группой тащился радист Макс Звягин. Рыжий, с вечно хлюпающим от холода носом и оттопыренными, покрасневшими на морозе ушами, для которого этот рейд был первым по-настоящему серьёзным заданием. Он тащил на спине громоздкую, тяжёлую радиостанцию Р-159, похожую на зелёный ящик с торчащими антеннами, а в руках сжимал неудобный укороченный АКС-74У, «коротыш», из которого, по мнению того же Жеки, «только ворон пугать на ближней дистанции». Макс нервничал, и это было заметно по тому, как он постоянно поправлял антенну, как оглядывался, как грыз губы. Но держался. На фланге, выдвинувшись далеко вперёд вместе с командирской разведгруппой, ушёл снайпер Толя «Глаз». Флегматичный сибиряк откуда-то из-под Иркутска, с обветренным лицом и обмороженными скулами, на которых шелушилась кожа. Его левый глаз был вечно прищурен, а правый смотрел на мир с каким-то спокойным, почти равнодушным прищуром бывалого охотника. Свою СВД он знал, как мать знает своё дитя. Он сам доработал её: примотал синей изолентой к прикладу самодельный подщёчник, сшитый из куска старого войлока, и закрасил оптику какой-то мутной серой краской, найденной на складе, чтобы не бликовала на солнце. Толя был молчалив, как камень, и спокоен, как удав. Он никогда не суетился, никогда не повышал голоса, а когда говорил — то только по делу. За это его уважали. — Тихо, как в морге, — прошептал Жека, когда они остановились на краткий привал. — Ни птиц, ни ветра. Только снег скрипит. Мне это не нравится. — Тишина — это хорошо, — отозвался Влад, прикладывая к глазам бинокль. — Значит, не ждут. — Или ждут, — мрачно добавил Дима, опуская сошки пулемёта на поваленное дерево. — Чуйка у меня нехорошая. Как перед Степным. Лес давил. Высоченные, чёрные от сырости сосны стояли, словно колонны огромного храма, уходя кронами в серую пелену. Подлесок — густой, заснеженный кустарник и поваленные стволы — скрадывал перспективу. В глазах рябило от белого и чёрного. Снег то и дело срывался с потревоженных веток, заставляя бойцов вздрагивать и вскидывать автоматы. Мороз крепчал, и дыхание висело в воздухе густым облаком, демаскируя позиции. — Далеко ещё? — спросил Аркаша, вглядываясь в карту, которую держал сержант Ковальчук. — Километра два. По прямой, — Ковальчук, немолодой уже мужик с въевшейся в кожу угольной пылью, говорил тихо, почти шёпотом. — Лесозавод — в низине, сразу за тем хребтом. Подходим с севера. Штаб роты передал по рации последнее напутствие. Макс прижимал гарнитуру к уху, закрытому шапкой, и тихо повторял слова приказа: — Объект в квадрате семь. Окружить, заблокировать. Ждать команды на штурм. При обнаружении активного сопротивления — подавить. — Подавить, — хмыкнул Жека. — Мы, блин, уже месяц только и делаем, что подавляем. Я уже себя артиллерией чувствую. Влад слушал перепалку краем уха, а сам изучал местность. Что-то было не так. Не в словах, не в карте. Что-то витало в воздухе. Какое-то гнетущее, липкое чувство, от которого шерсть на загривке вставала дыбом. Он вспомнил ту красную тень в небе над Моздоком, которую заметил в декабре и списал на усталость. Сейчас, в этом чёртовом лесу, то воспоминание показалось ему зловещим предзнаменованием. *** К лесозаводу они вышли около полудня. Солнце, если его можно было так назвать — размытое пятно за толщей облаков, — висело в зените, давая ровный, без теней, свет. Запахло дымом. Горьким, древесным, с примесью чего-то химического. Боевики топили буржуйку в одном из уцелевших цехов. Влад, лёжа на небольшом пригорке за кучей валежника, поднёс к глазам бинокль. Картина открылась чёткая, как на учениях. Лагерь боевиков располагался на территории старого лесоцеха — место, судя по всему, обжитое и обустроенное основательно, не на один день. Главное здание — длинный, приземистый барак из серого, местами закопчённого кирпича, с выбитыми окнами, заложенными мешками с песком и досками. Крыша барака, крытая ржавым профнастилом, местами провалилась, и оттуда поднимался слабый дымок — видимо, внутри грелись у буржуйки. Рядом — ржавые остовы лесопильных станков, вросшие в землю, и горы опилок, превратившихся за зиму в ледяные, припорошённые снегом курганы. Несколько полуразрушенных сараев, покосившихся и вросших в землю, служили, видимо, складами. Всё это хозяйство окружал старый, местами поваленный бетонный забор, опутанный поверху ржавой колючей проволокой — не столько для обороны, сколько так, для порядка. В центре, между цехом и большим дощатым навесом, был разбит жилой лагерь. Несколько больших армейских палаток советского образца цвета хаки стояли полукругом, и рядом с ними — пара самодельных шатров, сшитых из брезента и старых плащ-палаток. У входа в один из таких шатров висел на верёвке кусок зеркала, и Влад почему-то задержал на нём взгляд — странная, мирная деталь посреди войны. Горел костёр — основательный, жаркий, обложенный по кругу кирпичами. Над ним висел большой, закопчённый до черноты казан, и Влад различил пар, поднимающийся над варевом. Готовили еду. У костра, несмотря на мороз, сидело и прохаживалось около трёх десятков человек. Жизнь в лагере текла размеренно, почти буднично, и это было плохим знаком: значит, они здесь давно, обжились и чувствуют себя в безопасности. Внешний вид боевиков был пёстрым и разношёрстным. Те, кого окрестили «дудаевцами» — местные чеченские ополченцы, — кутались от холода во что попало. Поверх камуфляжных курток и старых советских бушлатов на многих были длинные овчинные тулупы, подпоясанные широкими кожаными ремнями, или толстые, грубой вязки шерстяные свитера. На головах — высокие папахи из каракуля, мохнатые шапки из овчины или вязаные шапочки-«петушки», часто поверх них намотан ещё и шерстяной платок. Один, молодой парень с жидкой бородкой, щеголял в новенькой, явно трофейной горной штормовке, но при этом намотал на шею толстый клетчатый башлык. Вооружены они были в основном автоматами Калашникова — старые АКМ и АКМС с характерными рёбрами на ствольных коробках, но попадались и АК-74. У кого-то на поясе висели гранаты Ф-1, у кого-то — длинные кинжалы в богатых ножнах с чеканкой. Но были среди них и другие. Эти держались особняком. Моджахеды. Выходцы из Афганистана, Пакистана, а может, и ещё бог знает откуда. Их внешность разительно отличалась. Вместо тулупов и штормовок — длинные, до пят, стёганые халаты серого или коричневого цвета на толстой овчинной подкладке, поверх которых были надеты лёгкие жилеты-разгрузки. На головах — плотно намотанные чалмы или высокие меховые шапки из лисьего меха. Лица — тёмные, обветренные, с густыми, ухоженными бородами, в которых уже пробивалась седина. Двигались они иначе — не торопясь, с достоинством, с какой-то кошачьей, мягкой грацией. Их оружие тоже отличалось: в основном АКМ советского же производства, но у двоих Влад заметил американские винтовки M16 — видимо, трофеи ещё с афганской войны. Они сидели на корточках у отдельного костра, варили чай в маленьком закопчённом чайнике и тихо переговаривались на гортанном, незнакомом языке, не обращая внимания на остальных. Отдельно, у входа в кирпичный барак, стояли трое. По виду — не простые боевики. Один — высокий, с чёрной, аккуратно подстриженной бородой, в дорогой, явно импортной экипировке и с модефицированым «Калашом» на груди. Рядом с ним — араб в длинном белом плаще поверх разгрузки, с зелёной повязкой на чалме. И третий — европеец, светлолицый, с коротким ёжиком светлых волос, в камуфляже без опознавательных знаков. Европеец что-то втолковывал чернобородому, размахивая рукой, и тот слушал, кивая. «Инструкторы», — понял Влад. Те самые, о которых были слухи. Двумя неделями ранее Гудермес. Улица была пуста, если не считать тел. Снег, ещё утром белый, теперь был припорошен кирпичной крошкой, пеплом и кое-где — алыми, уже подёрнутыми ледяной коркой пятнами. Громов шёл по центру улицы, не прячась, в полный рост. Ему не нужно было прятаться. Впереди него, шатаясь и плача, брели те, кого он вывел перед собой. Четыре девочки. Младшей — шесть, старшей — восемь. Он не знал их имён и не хотел знать. За ними, подталкиваемые в спины стволами его людей, шли двое пленных — молодые солдатики-срочники, избитые, со связанными руками. За ними — дед, которому на вид было лет семьдесят, и ещё несколько гражданских: женщина в разорванном платке, мужчина с перевязанной наспех головой. Они шли медленно, потому что девочки всё время спотыкались и падали, а дед едва передвигал ноги. Громов усмехнулся. Живой щит. Старый, как мир, но чертовски эффективный. Он знал, что советы не откроют огонь по детям. Не посмеют. А пока они будут колебаться, его люди зайдут с флангов, ударят в спину, добьют отступающих. Так и вышло. Улица, которую советские солдаты удерживали почти сутки, переходя из дома в дом, отбивая атаку за атакой, была сдана без единого выстрела. Командир оборонявшихся, увидев в прицел детей, посерел лицом и отдал приказ отходить. Его люди отступали, прикрывая друг друга, пытаясь увести с собой раненых, — и вот тут Громов ударил. В спину. Автоматные очереди косили отступающих, а те не могли даже развернуться и дать отпор — между ними и боевиками всё ещё шли дети. Несколько солдат упали. Остальные, отстреливаясь в воздух, ушли за баррикады. Громов взял улицу. И когда последний из его людей прошёл мимо плачущих девочек, он даже не взглянул на них. Просто махнул рукой — отпустите. Ему было всё равно, что с ними будет дальше. Замёрзнут, найдут дорогу к своим, погибнут под случайным обстрелом — неважно. Он своё дело сделал. Два дня он чувствовал себя хозяином Гудермеса его люди рассыпались по улицам, занимая дом за домом, и он уже представлял, как доложит командованию о блестяще проведённой операции, как получит повышение, как его имя будут произносить с уважением и страхом. Но на третий день всё пошло медным тазом. Советы подтянули резервы. И не просто резервы — судя по слаженности действий, по тому, как быстро и жёстко они начали выдавливать его людей из занятых кварталов, это были не те деморализованные срочники, с которыми он имел дело раньше. Это были обстрелянные части, знавшие, что делают. Его боевики, ещё вчера праздновавшие победу, начали пятиться. Сначала сдали один дом. Потом — переулок. Потом — целую улицу. К вечеру третьего дня Громов понял, что его «блистательная операция» превратилась в котёл. Его люди были заблокированы, боеприпасы кончались, а советы, наоборот, усиливали давление. Он бежал ночью. Бросил часть бойцов — тех, кто был ранен, и тех, кто просто не успел за ним, — приказав им «держать оборону до последнего». Сам же, с группой самых верных, выскользнул через задние дворы, пробираясь к окраине, где ещё можно было уйти в лес. Оставленные им люди погибли к утру. Но перед тем как бежать, он успел вызвать подкрепление. По рации, захлёбываясь словами, требовал танки, пехоту, всё, что есть. Ему пообещали. И подкрепление действительно пришло — только слишком поздно и не туда. Колонна, отправленная на помощь Громову, была собрана с бору по сосенке: один Т-72А «Урал», МТ-ЛБ с установленной на ней зенитной установкой ЗУ-23-2, БТР-60 самой первой версии — без КПВТ, только с ДШК, — четыре МАЗа с пехотой и три УАЗика с НСВТ «Утёс». Сила, в принципе, серьёзная, если использовать с умом. Но ум был не у всех. Головные УАЗики и МАЗы, на которых ехала большая часть пехоты, свернули не туда. То ли карта была старая, то ли водитель перепутал поворот, то ли просто не повезло — но вместо того, чтобы выйти к позициям Громова, они выкатились прямиком на советский опорный пункт. Где как раз развернулись два Т-80БВ и БМП-2, усиленные ротой пехоты. Дальше была бойня. УАЗики вспыхнули первыми — «утёсы» даже не успели развернуться. МАЗы, попытавшиеся сдать назад, были расстреляны в упор из танковых орудий и автоматических пушек. Пехота, высыпавшая из кузовов, попала под кинжальный огонь и полегла почти полностью за считанные минуты. Никто не ушёл. А те, кто прибыл куда надо, продержались немногим дольше. Т-72А «Урал» вступил в бой, пытаясь прикрыть отступающих боевиков Громова, но был подбит почти сразу. Выстрел из РПГ-7, пущенный откуда-то из развалин, ударил в борт — не в лоб, где броня толще, а именно в борт, в район боеукладки. Экипаж — трое молодых парней, которых Громов даже не знал по именам, — погибли мгновенно. Их просто разорвало вместе с танком. Когда дым рассеялся, на месте Т-72 осталась только оплавленная, покорёженная груда металла. МТ-ЛБ с «Зухой» держалась дольше. Зенитная установка, предназначенная для борьбы с воздушными целями, оказалась страшным оружием против пехоты. Два ствола калибра 23 мм косили всё живое в радиусе поражения, превращая людей в кровавое месиво советы залегли. Но кто-то из них сумел подобраться с фланга и всадить заряд точно в корму МТ-ЛБ. Попадание пришлось в боекомплект. Взрыв был чудовищный. Башню «Зухи» сорвало и отбросило метров на десять. Корпус МТ-ЛБ разворотило изнутри, и всё, что было внутри — расчёт, боеприпасы, — разлетелось в разные стороны вместе с кусками брони. От расчёта не осталось ничего, что можно было бы опознать. Только обгоревшие ошмётки на снегу, БТР постигла таже судьба но слегка быстрее его подбили. Дудаевцы, те, кто ещё держался, увидев это, поняли, что их полномочия всё решили бежать. Бросали оружие, бросали раненых, бросали всё, что мешало бежать. Но уйти удалось немногим. Советские снайперы, занявшие позиции на крышах и верхних этажах, методично, как в тире, отщёлкивали бегущих одного за другим. Хлопок выстрела — и фигура в камуфляже падает лицом в снег. Ещё хлопок — ещё один. Когда стрельба стихла, улицы Шатоя были усеяны телами. А Громов, бросивший всё и всех, уже пробирался по лесу в сторону Старых Сосен. С ним была лишь горстка уцелевших. Он бежал, но в душе его клокотала злоба. Злоба на тех, кто не смог удержать город. На тех, кто не прислал подкрепление вовремя. На тех, кто свернул не туда. И — особенно — на ту самую одиннадцатую роту, которая, по слухам, была где-то неподалёку и которая, как он теперь понимал, была одной из причин его поражения. «Ничего, — думал он, шагая по хрустящему снегу. — Ничего. Мы ещё встретимся. Я им устрою. Я им всем устрою...» Настоящие время. — Ну и зоопарк, — прошептал Жека, подползая к Владу. — Чего они все здесь забыли? — Тепло, — коротко ответил Толя, устраиваясь с винтовкой на пригорке. — Лесозавод — единственное место на десятки километров, где можно укрыться от ветра. И глухомань, как ты сказал, — идеальное место, чтобы спрятаться. Сюда можно стянуть хоть целый батальон — никто не заметит. — И, похоже, они не ждут гостей, — добавил Влад, не отрываясь от бинокля. — Расслабились. Смотри — дозорных всего двое. У ворот. Ещё один, кажется, на крыше барака. Остальные у костров. Человек тридцать-сорок. Миномётов не вижу. Пулемётов — три штуки: у ворот, на навесе и вон там, за кучей опилок. — Как на ладони, — Толя приложил к глазу оптический прицел. — Могу снять часовых по команде. Положу всех троих, пока чихнуть не успеют. — Отставить пока, — раздался сзади голос Зуева. Командир роты, высокий, сухощавый, с вечно прищуренными глазами, в новом бронежилете 6Б4, подполз к группе. — Ждём остальных. Рота должна взять лагерь в кольцо. Атака по сигналу. И смотрите в оба. Что-то мне это место не нравится. Влад кивнул и отполз к своему отделению. Бойцы уже заняли позиции: кто-то залёг за поваленными деревьями, кто-то укрылся в естественных складках местности. Дима установил ПКМ на небольшую кочку, прикрытую кустом, и теперь сосредоточенно поправлял ленту, шепча что-то своей «Наташе». Аркаша, побледневший до цвета снега, но спокойный, как камень, проверял магазины к своему АК-74. Жека достал из подсумка пачку «Беломора» и сунул сигарету в рот, но прикуривать не стал — просто грыз фильтр. — Владос, — тихо позвал он. — Как думаешь, чего эти афганцы здесь забыли? Война у них вроде как кончилась. — Деньги, — не оборачиваясь, ответил Влад. — Всегда деньги. Или идея. Что, по сути, одно и то же. — Философ, — хмыкнул Жека. Сердце Влада стучало ровно, спокойно. Он уже привык к этому предбоевому холоду внутри, к этому странному, почти неестественному спокойствию, которое наступает за минуту до того, как всё летит в тартарары. Он посмотрел на небо. Серое, низкое, цепляющееся рваными краями туч за верхушки сосен. И на мгновение ему снова показалось, что среди туч мелькнула какая-то тень. — Макс, — позвал он радиста. — Штаб ничего не передавал? Может, вертушки в воздухе? — Ща — Макс, присевший за толстым стволом, пожал плечами. — Будет арт обстрел их него лагеря так что ждём свестопляску. — Ладно. Влад поправил каску, глубже вжался в снег. И стал ждать. Влад услышал, как Макс тихо повторяет координаты. А через минуту тишину леса разорвал нарастающий свист. Позиции арт батареи 26 батальона мотострелковых войск ВС СССР Где-то в восьми километрах севернее, на опушке продуваемого всеми ветрами леса, наскоро окопавшись в мёрзлом, неподатливом грунте, расчёт 122-мм гаубицы Д-30 заканчивал последние приготовления. Орудие, хищно задравшее длинный хобот ствола к серому небу, было укрыто маскировочной сетью, поверх которой уже намёл приличный слой снега. Три станины, разведённые в стороны, глубоко ушли в ледяную корку, обеспечивая устойчивость. Командир орудия, старший сержант Лобов — кряжистый, краснолицый мужик с вечно обветренными губами и седыми, кустистыми бровями, — в который раз проверял наводку, сверяясь с замусоленной картой и показаниями приборов. — Корректоры, мать вашу, не спать! — рыкнул он на расчёт, молодых срочников, которые ёжились от холода, приплясывая вокруг станин. — Снаряд — по весу как младенец, а если на ноги уроните — без пальцев останетесь. — Дык, товарищ старший сержант, холодно же, — проныл один из них, с сизым носом и обледеневшими ресницами. — Ничего, сейчас жарко станет, — мрачно пообещал Лобов. — Данные с корректировщика получили? — Так точно! Цель в квадрате семь. Лагерь боевиков. Поправка на ветер — три деления влево. Дальность — восемь двести. — Вот и славно. Заряжай! Лязгнул затвор, тяжёлый осколочно-фугасный снаряд ушёл в казённик. Расчёт отошёл в укрытие — неглубокий окопчик, вырытый тут же, в мёрзлой земле. Лобов дёрнул спусковой шнур. Д-30 рявкнула так, что с ближайших сосен лавиной посыпался снег. Горячий воздух ударил в лицо, запахло сгоревшим порохом и раскалённым металлом. Первый снаряд ушёл в небо, и через несколько секунд где-то далеко, за лесом, раздался глухой, раскатистый взрыв. — Перелёт, бля! — Лобов сплюнул. — Поправка по дальности минус полтора! Беглым — три снаряда! Огонь! Теперь орудие заработало ритмично, как огромный, смертоносный метроном. Выстрел. Лязг перезарядки. Снова выстрел. Расчёт двигался слаженно, как единый организм, забыв про холод, про страх, про всё. Они делали свою работу. Там, в восьми километрах, их товарищи шли в атаку, и от их точности зависело, сколько из них вернётся назад. Лобов приложил к глазам бинокль, хотя понимал, что ничего не увидит — лес скрадывал перспективу. Но он всё равно смотрел в ту сторону, где, по его представлениям, сейчас рвались его снаряды, и молча шептал: «Давайте, мужики. Держитесь. Мы тут вам поможем, чем сможем». *** В лагере у разрушенного лесозавода, среди уцелевших боевиков, находился человек, которого одни боялись, другие ненавидели, а третьи считали полезным безумцем. Звали его Виктор Алексеевич Громов. Имя и фамилия — русские, что в отрядах дудаевцев случалось нечасто и вызывало кривотолки. Кто-то шептался, что он из казаков-предателей, кто-то — что из уголовников, сбежавших из лагеря и прибившихся к боевикам ради наживы. Сам Громов эти слухи не опровергал, а, напротив, культивировал, окружив себя ореолом мрачной, непредсказуемой жестокости. Он никогда не служил в армии — ни в советской, ни в какой-либо иной, — но носил камуфляж с иголочки, вешал на грудь трофейный бинокль и разговаривал с подчинёнными рублеными, командирскими фразами, подсмотренными в военных фильмах. Получалось у него скверно, но возражать ему никто не решался: Громов был фанатичен, вспыльчив и скор на расправу. Сегодня он пребывал в состоянии мрачной, кипящей злобы, которую тщетно пытался скрыть за напускным спокойствием. Причиной тому был полумесечной давности бой. Его бригада — наспех собранная, плохо обученная, но многочисленная, — должна была смести ту сводную роту советских срочников за считанные часы. Громов лично обещал это связному от командования, бил себя кулаком в грудь и кричал, что «неверные побегут, стоит им увидеть наших джигитов». Он был уверен: бригада против роты — это даже не бой, это избиение. Сорок восемь часов — максимум. А потом можно будет докладывать о разгроме советов и требовать награды. Вместо этого его бригаду отпинали. Рота срочников — да, та самая, будущия одиннадцатая мотострелковая, которую он мысленно уже похоронил, — сначала перемолола его передовые группы огнём из пулемётов, потом несколько дней держала круговую, потом пришли подкрепления советов и произошла такая мясорубку, что уцелевшие боевики до сих пор шарахались от каждой тени. Бригада, способная, по его расчётам, выиграть бой за двое суток, развалилась за десять дней. Громов с остатками своих людей бежал, бросив и раненых, и мало численную технику. И теперь сидел в этом проклятом лагере, зализывая раны и пытаясь понять, как такое вообще могло произойти. «Срочники, — думал он, зло сплёвывая на снег. — Обычные срочники. Не спецназ, не десант, не морпехи. Салаги, которые полгода назад автомат в руках не держали. Как они смогли? Как?!» Ответа у него не было. От этого злоба становилась только сильнее. Ему нужно было выместить её на ком-то. И такой случай представился. Пленного советского солдата взяли прошлой ночью. Совсем молодой парень, из пополнения, отбился от своих во время ночной перестрелки и попал в засаду. Его не убили сразу — Громов решил, что пленный может быть полезен. Его допрашивали долго, со знанием дела: били, ломали пальцы, жгли сигаретами. Но парень молчал. Не кричал, не плакал, не просил пощады. Просто молчал. Это бесило Громова ещё больше. Когда ему доложили, что пленный до сих пор не сломался, он решил попробовать иной подход. Приказал принести рацию, настроенную на частоту советской роты, и, подтащив избитого, окровавленного парня к микрофону, приказал: — Говори. Скажи своему командиру, что хочешь жить. Что они должны сложить оружие. Скажи — и, может быть, останешься жив. Пленный поднял на него глаза. Один глаз заплыл, второй смотрел ясно и даже, как показалось Громову, насмешливо. Парень облизал разбитые губы, наклонился к микрофону и тихо, но отчётливо произнёс: — Я очень не хочу жить. В эфире повисла тишина. Громов не поверил своим ушам. — Что?.. Что ты сказал?! — Я сказал: я очень не хочу жить, — повторил пленный, и на его разбитом лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Передай это моему командиру. Пусть знает. Громов застыл. Внутри у него что-то оборвалось. Он ожидал мольбы, криков, унижения — всего того, чем обычно заканчивались такие «радиосеансы». Но этот парень, этот щенок, которого он хотел превратить в инструмент пропаганды, просто плюнул ему в душу. — Ах ты... — выдохнул Громов, и его лицо побагровело. — Ах ты, сука... Он не помнил, как схватил кирпич — обычный, красный, валявшийся у разрушенной стены. Не помнил, как замахнулся. Только хруст, удар, ещё удар, ещё. Кровь на снегу. И тишина. Пленный мёртв. Громов, тяжело дыша, отбросил кирпич и вытер руки о камуфляж. Его трясло. Люди вокруг молчали, отводя глаза. Никто не решался ничего сказать. «Ничего, — подумал он — Ничего. Мы ещё возьмём своё. Эта рота... эти срочники... мы их достанем мы...» Закончить мысль он не успел. Тишину леса разорвал нарастающий свист. Первые снаряды легли точно в центр лагеря. Земля вздыбилась, взметнув фонтаны снега, грязи и обломков. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в сплошной грохот. Сосны качались. С веток сыпался снег. Воздух наполнился запахом взрывчатки и горящего дерева. В лагере творился ад. Палатки разметало. Одна из них загорелась, и чёрный дым повалил в небо. Крики раненых, автоматные очереди, беспорядочно бьющие в небо. Кто-то пытался бежать, но снаряды накрывали и бегущих. Громов, оглушённый, отброшенный взрывной волной, попытался встать. Он открыл рот, чтобы закричать, отдать какой-то приказ — и тут осколок, маленький, раскалённый, острый как бритва, ударил его в горло. Он даже не понял, что произошло. Просто вдруг перестал дышать. Из разорванного горла хлынула кровь, заливая камуфляж, снег, землю. Громов захрипел, засучил ногами, попытался зажать рану руками, но кровь текла сквозь пальцы, горячая и липкая. Его глаза расширились от ужаса — он понял, что умирает. Понял, что это конец. И последнее, что он увидел перед тем, как темнота поглотила его, было серое, равнодушное небо, с которого на него сыпались новые и новые снаряды. Смерть была страшной. Медленной, мучительной, одинокой. Он захлёбывался собственной кровью, лёжа в грязном снегу, среди таких же мёртвых и умирающих, и никто не пришёл ему на помощь. Никто не услышал его хрипа. Все, кто мог, спасали свои жизни. А через десять минут артналёт стих. Над лагерем повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня и стонами раненых. И в этой тишине пошла в атаку одиннадцатая рота — та самая, которую Громов так мечтал раздавить. Но он этого уже не увидел. *** Руслан, молодой парень с жидкой, только-только начавшей пробиваться бородкой, сидел у костра и, прикрыв глаза, вдыхал запах варёной баранины. Казан булькал, исходил паром, и этот запах — густой, жирный, сдобренный горным чесноком и диким перцем — был сейчас для него лучшим лекарством от холода, от тоски по дому и от того липкого, неотступного страха, который давно уже стал привычным, как боль в затёкших от сырости суставах. Он протянул окоченевшие ладони к огню и покосился на старших. Рядом, на расстеленном прямо на утоптанном снегу куске брезента, трое моджахедов — тех, что пришли откуда-то с гор, из Пакистана, а может, и дальше, — варили чай в маленьком, закопчённом до черноты чайнике. Они сидели на корточках, закутанные в длинные стёганые халаты, и тихо переговаривались на своём гортанном, чужом языке. На Руслана они не обращали внимания. Для них он был просто мальчишкой, пушечным мясом, одним из многих. — Руслан, не спи! — окликнул его Аслан, старший по лагерю, тот самый чернобородый, в дорогой импортной экипировке и с автоматом «Вал» на груди. — Через час пойдёшь в дозор. Сменишь Ильяса. — Да я не сплю, — отозвался Руслан, нехотя отрывая взгляд от огня. — Просто греюсь. Холодно. — Холодно ему, — хмыкнул Аслан, сплюнув в снег. — Ничего, скоро весна. А пока привыкай. В горах, откуда пришли эти, — он кивнул на моджахедов, — вообще минус тридцать бывает. И ничего, воюют. Руслан вздохнул и снова уставился в огонь. Он вспомнил дом: тёплую лепёшку, которую мать доставала из тандыра, запах кизячного дыма над аулом, голос отца, читающего молитву. Всё это было так далеко, словно в другой жизни. Здесь же, в этом проклятом лесу, среди обледеневших сосен и ржавого железа лесозавода, была только война. Грязная, холодная, чужая война, на которую он пошёл не потому, что ненавидел русских, а потому, что так велел старший брат. Потому что все мужчины их рода воевали. Потому что отказаться — значило покрыть позором семью. Где-то за бараком засмеялись. Кто-то затянул песню — протяжную, гортанную. Жизнь в лагере текла своим чередом, размеренная, почти мирная. И это успокаивало. Руслан не знал, что в восьми километрах отсюда наводчик Лобов уже дёрнул спусковой шнур, и первый снаряд уже вышел на излёт. Первый звук он не услышал — скорее, почувствовал. Какой-то странный, нарастающий свист, от которого воздух вдруг стал плотным и тяжёлым. Руслан вскинул голову и увидел, как моджахеды, сидевшие у чайника, вдруг одновременно, с какой-то кошачьей грацией, бросились на землю, прикрывая головы руками. Они знали этот звук. Они слышали его в горах Гиндукуша, под Джелалабадом, в сотне других мест. Руслан не успел среагировать. Первый снаряд ударил в самый центр лагеря, в десяти шагах от костра. Земля вздыбилась, как живая, и Руслана швырнуло на спину, больно приложив затылком о мёрзлую землю. В ушах зазвенело, перед глазами всё поплыло. Он попытался вдохнуть — и захлебнулся гарью, дымом, запахом взрывчатки и горелого мяса. Кто-то кричал. Страшно, надрывно, не переставая. Руслан перевернулся на живот, отплёвываясь от снега, смешанного с кровью. Там, где только что горел костёр и булькал казан, теперь чернела огромная воронка. Казан валялся в стороне, смятый в лепёшку. От брезента, на котором сидели моджахеды, остались только рваные, дымящиеся клочья. Один из них, тот, что был в белом плаще поверх разгрузки, лежал, неестественно вывернув шею, и его зелёная повязка алела от крови. Второй, с седой бородой, сидел, привалившись спиной к обломку ящика, и тупо смотрел на культю своей левой руки, из которой толчками била кровь. Третьего не было видно вообще. — В укрытие! — заорал кто-то. — Артобстрел! Все в цех! Но второй снаряд уже нёсся к земле. Руслан, повинуясь инстинкту, вскочил и бросился бежать. Он не знал куда. Просто бежал, спотыкаясь о трупы, о брошенные автоматы, о куски того, что ещё минуту назад было живыми людьми. Вокруг него всё грохотало, свистело, рвалось. Сосны качались и падали. С веток сыпался снег. Земля дрожала, как при землетрясении. Кто-то схватил его за плечо. Руслан обернулся и увидел Ильяса — того самого дозорного, которого он должен был сменить через час. Лицо у Ильяса было белое, как снег, а в глазах плескался животный ужас. — Беги! — прохрипел он. — Беги, Руслан! Советы нас накрыли! И в этот момент третий снаряд ударил прямо в стену кирпичного барака. Стена рухнула, подняв тучу пыли и осколков, и Ильяса, стоявшего слишком близко, просто срезало осколком — он упал, даже не вскрикнув. Руслан остался один. Он упал на колени, прижимая голову к земле, и зажмурился. Грохот не стихал. Снаряды падали один за другим, перепахивая лагерь, превращая его в месиво из земли, снега, крови и обломков. Где-то рядом дико ржала раненая лошадь. Кто-то, кажется, молился — громко, срывающимся голосом, выкрикивая слова суры. Кто-то стрелял в небо — бессмысленно, бесполезно, просто чтобы хоть что-то делать. Руслан не молился. Он просто лежал, вжавшись в окровавленный снег, и ждал. Ждал, когда очередной снаряд прилетит по его душу. Он не думал о смерти — он думал о том, что так и не попрощался с матерью. Что так и не доел ту лепёшку, которую она испекла ему в дорогу. Что так и не узнает, какая она — мирная жизнь, без войны, без страха, без этого проклятого холода, пробирающего до костей. А снаряды всё падали. И падали. И падали. Через десять минут всё стихло. Так же внезапно, как и началось. Руслан осторожно поднял голову. Лагеря больше не было. Там, где ещё утром стояли палатки, горел костёр и сидели люди, теперь дымились воронки и лежали изуродованные тела. Барак, служивший укрытием, зиял провалами в стенах. Крыша обвалилась. Где-то в глубине цеха что-то горело. Он попытался встать. Ноги не слушались. Он посмотрел вниз и увидел, что вся левая штанина пропиталась кровью. Боли не было — только странное, пульсирующее тепло, разливающееся по ноге. Он попробовал зажать рану рукой, но кровь всё равно текла. — Помогите, — прошептал он, оглядываясь. — Кто-нибудь... Никто не ответил. Из уцелевших построек начали выбираться те, кому повезло. Раненые, оглушённые, контуженные. Кто-то тащил товарища. Кто-то собирал оружие. Кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, не в силах осознать произошедшее. Аслан, весь в копоти, с рассечённой бровью, собрал вокруг себя кучку уцелевших и что-то говорил им — коротко, резко, размахивая рукой. Руслан не слышал слов. Он видел только, как чернобородый указывает в сторону леса — туда, откуда, он знал, скоро пойдут русские. Пойдут добивать. — Встать, — приказал он сам себе. — Встать. Они сейчас придут. Надо встать. Он сжал зубы и, опираясь на подвернувшийся под руку обломок доски, поднялся. Нога тут же подломилась, и он едва не упал снова. В глазах потемнело. Но он устоял. Рядом с ним, на снегу, лежал его автомат — старенький АКМ с потёртым прикладом. Руслан наклонился, превозмогая боль, поднял его. Магазин был полон. Он передёрнул затвор. Где-то там, в лесу, уже мелькали фигуры в камуфляже. Русские шли цепью. Руслан, хромая, побрёл к уцелевшим, туда, где Аслан строил остатки отряда. Он знал, что этот бой он, скорее всего, не переживёт. Но он не хотел умирать на коленях. — Аллаху акбар, — прошептал он пересохшими, обветренными губами и вскинул автомат. Он не увидел, откуда прилетела пуля. Просто что-то горячее ударило в грудь, опрокинув его на спину. Небо над ним — серое, низкое, равнодушное — начало медленно темнеть по краям. Последнее, что он услышал, был треск автоматных очередей и чей-то голос, кричавший по-русски: «Вперёд! Зачищаем! Не спать!» А потом пришла тьма. И в этой тьме не было больше ни холода, ни страха, ни боли больше не чего. *** Первые снаряды легли точно в центр лагеря. Земля вздыбилась, взметнув фонтаны снега, грязи и обломков. Взрывы следовали один за другим, сливаясь в сплошной грохот. Сосны качались. С веток сыпался снег. Воздух наполнился запахом взрывчатки и горящего дерева. В лагере творился ад. Палатки разметало. Одна из них загорелась, и чёрный дым повалил в небо. Крики раненых, ржание — неужели у них там и лошади? — автоматные очереди, беспорядочно бьющие в небо. Кто-то пытался бежать, но снаряды накрывали и бегущих. — Красиво идут, — прокомментировал Жека, глядя на разрывы. — Как на параде. — Заткнись, — бросил Влад. Он никогда не любил смотреть на артналёты. Слишком много смертей в одном флаконе. Даже если это смерти врагов. Артиллерия била минут десять. Потом стихла. Над лагерем повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском огня и стонами. — Всем подразделениям, — раздался в наушниках голос Зуева. — Выдвигаемся. Зачистка по секторам. Третьему взводу — прочесать восточную часть. Первому — центр. Второму — запад. Снайперу — прикрывать. Пошли. — Ну, с Богом, — сказал Влад, поднимаясь. — Жека, Дима, Аркаша — за мной. Держим дистанцию. Не спать. Рота двинулась вниз по склону. Снег под ногами был перемешан с гарью. Чем ближе к лагерю, тем отчётливее становился запах — крови, пороха, горелого мяса. Толя остался на пригорке. Он устроился поудобнее, прильнул к оптике. Его задача — выискивать уцелевших боевиков, которые попытаются ударить с фланга. Сверху лагерь был виден как на ладони. Он видел, как цепи солдат входят в развалины, как мелькают фигуры в камуфляже среди обломков. Влад со своим звеном двигался вдоль покосившегося забора из колючей проволоки. Лагерь был разворочен до неузнаваемости. Воронки, обломки ящиков, трупы. Вот один дудаевец в овчинном тулупе лежит, раскинув руки, уставившись в небо остекленевшими глазами. Рядом — моджахед в стёганом халате, придавленный рухнувшей балкой. — Не расслабляться, — процедил Влад. — Могут быть живые. Словно в ответ на его слова из-за груды ржавых труб выскочил боевик. Молодой, с безумными глазами, в разорванной штормовке, из-под которой виднелся свитер. Он вскинул АКМ, но Дима оказался быстрее. ПКМ пролаял короткую очередь, и боевик рухнул обратно. — Есть один, — констатировал Дима. — Всем внимание, — раздался по рации голос Зуева. — В центре очаг сопротивления. Несколько духов засели в кирпичном цеху. Подавляем. Влад махнул своим — за мной. Они двинулись к цеху, обходя воронки. Изнутри доносились выстрелы. Кто-то из соседнего взвода уже вёл бой. В этот момент Толя, лежавший на своём пригорке и внимательно следивший за флангом, почувствовал сзади движение. Он попытался развернуться, но не успел. Чеченец, молодой, с перекошенным лицом, в тулупе поверх камуфляжа, выскочил из-за кустов. В руке — длинный кинжал. Он молча бросился на снайпера. Толя успел отбить первый удар. Завязалась рукопашная. Сибиряк был сильнее. Он перехватил руку противника, вывернул, повалил его на снег. Кинжал отлетел в сторону. Толя занёс свой штык-нож. Но в этот миг второй боевик, вынырнувший из-за груды металлолома, в упор, почти не целясь, выпустил в спину Толи полрожка из АКМ. — АЛЛАХ АКБАР! — дикий крик разорвал воздух. Толя рухнул на своего врага а тот предварительно отдернул руку Толи в которой был штык-нож чтобы уже мертвый советский солдат его не заколол. Влад, находившийся в этот момент внизу, у самого цеха, услышал и крик, и выстрелы. Он обернулся и увидел всё. Толю двух боевиков на пригорке. Перед глазами всплыло: Моздок, вечер, прокуренная палатка. Толя, ещё живой, молча протягивает ему открытую пачку «Беломора». Ни слова. Ни жеста. Просто пачка. И уходит в темноту. Эта секунда схлопнулась. Ярость ударила в голову. Он вскинул АКС-74 и, почти не целясь, дал длинную очередь по ногам стрелявшего. Боевик завалился, закричал. Земля за его спиной обрывалась в овраг, которого Влад раньше не заметил. Потеряв опору, чеченец с перебитыми ногами, дико воя, ухнул вниз, ломая ветки. Его крик стих в глубине. — Стоять, сука! — Закричал будто в тире Вадим, боец из соседнего звена, оказавшийся рядом с Владом. Он вскинул АК-74 с подствольником "Костёр" хлопок — и граната вог ударил точно в спину убегающему. Взрыв разметал снег и плоть Две смерти. А Толя лежал на пригорке, сжимая в мёртвой руке нож. Влад выдохнул. Воздух из лёгких вышел белым облаком и тут же растаял. Времени на скорбь не было. Бой в цеху затихал. Боевики, засевшие там, были уничтожены. Рота продолжала зачистку, прочёсывая каждый угол. Макс со своей рацией держался в тылу, вместе с командирской группой. Когда рота вошла в лагерь, Зуев приказал ему оставаться у разбитого навеса — там было хоть какое-то укрытие. Макс передавал донесения, корректировал связь. Вокруг шла стрельба, и несколько раз пули свистели совсем близко. Он прижался спиной к бетонной опоре, прикрывая рацию телом. Внезапно из развалин сарая выскочили трое боевиков. Они заметили радиста и бросились к нему — видимо, хотели захватить. Макс вскинул свой «коротыш», но пуля ударила ему в плечо. Он вскрикнул, выронил автомат. Боевики приближались. — Макс! — заорал Аркаша, который первым заметил это. Он бросился наперерез, поливая духов огнём. Следом рванули Влад и Жека. Короткая перестрелка — и трое боевиков упали. Макс был жив, но ранен. — Живой? — Жека склонился над ним. — Рация цела, — прохрипел Макс. — Плечо только... — Терпи, брат. Сейчас перевяжем. Зачистка подходила к концу. Лагерь был взят. Уцелевших боевиков добивали или брали в плен. Влад, тяжело дыша, осматривал свою группу. Все живы, кроме Толи. И Макс ранен. — Командир, — доложил он по рации. — Сектор чист. — Принял, — ответил Зуев. — Всем подтягиваться к центру забираем раненых и готовимся к эвакуации. И в этот момент раздался тот самый звук. Из серой, клубящейся ваты, цепляя брюхом верхушки самых высоких сосен и срезая толстые ветки, как бритвой, вынырнули тени. Огромные, чёрные, не похожие ни на что из того, что кто-либо из этих людей видел в своей жизни. Пять, шесть, восемь — Влад сбился со счёта, потому что они двигались быстро, хаотично, сливаясь в одну чёрную, колышущуюся массу. Огромные, как грузовики, птицы, но птицы, созданные в кошмарном сне безумного бога. Их тела, длинные и обтекаемые, были покрыты не перьями и не шерстью, а гладкой, блестящей в тусклом свете пасмурного дня бронёй — чёрной, как антрацит, с вкраплениями неестественного, пульсирующего в такт биению какого-то невидимого сердца алого свечения. Свечение это разливалось по броне, как лава по трещинам, то затухая, то вспыхивая ярче. Крылья — рваные, кожистые, как у гигантской летучей мыши или птеродактиля, размахом с целый деревенский дом, — рассекали морозный воздух с хлёстким, режущим уши свистом и глухим, ритмичным хлопаньем. На концах крыльев, там, где у нормальных птиц были бы перья, торчали длинные, зазубренные, острые как бритвы костяные шипы. Головы тварей венчали массивные, белёсые, точно вырезанные из пожелтевшей от времени слоновой кости, костяные маски, уродливо стилизованные под птичьи черепа с длинными, хищно загнутыми клювами. Эти маски, с глубокими, тёмными впадинами глаз и хищным оскалом, напоминали одновременно и злобные театральные маски из древнегреческих трагедий, и демонов с буддийских изображений. В тёмных глубинах глазниц горели, не мигая, яркие, люминесцентные, алые глаза, полные злобы и голода. Из приоткрытых, усеянных мелкими острыми зубами клювов вырывался не птичий клёкот и не карканье, а низкое, гортанное, вибрирующее карканье, которое, казалось, резонировало прямо в груди, заставляя сердце сбиваться с ритма, а внутренности — сжиматься в ледяной комок. Ужас, который они излучали, был не просто страхом перед сильным и опасным хищником. Это был совершенно иной, первобытный, иррациональный, пробирающий до самых костей ужас, который сковывал волю, парализовал мышцы и нашёптывал в мозгу на каком-то древнем, дочеловеческом языке: «Беги. Прячься. Это не твой мир. Это не твоя война. Это пришло за тобой». — Это ещё что за херня?! — выдохнул Жека, и его голос, обычно полный сарказма и ехидства, дрогнул и сорвался на фальцет. Впервые за всё время их долгого знакомства Влад услышал в его голосе настоящий, животный, ничем не прикрытый страх. — Воздух! Неизвестные цели в воздухе! — заорал кто-то истошно по общей рации, перекрывая шум. — Всем нахуй найти укрытие! Но приготовиться они не успели. Твари не разбирали, где свои, где чужие. Они не делили людей на советских солдат и чеченских боевиков. Для них все, кто находился внизу, были просто добычей. Первая, самая крупная тварь, та, что летела впереди, сложила свои кожистые крылья и камнем, с нарастающим свистом, рухнула вниз, ударив когтистыми, мощными лапами в самую гущу группы бойцов, конвоировавших пленных. Удар был такой силы, что земля вздрогнула. Взметнулся снег, полетели клочья одежды, крови и обломки. Тварь схватила одного из дудаевцев, закутанного в овчинный тулуп, и с лёгкостью, с какой орёл хватает полевую мышь, взмыла в воздух. Пленный дико кричал, сучил ногами, но тварь, сжав когти, разорвала его тело на части прямо в воздухе, осыпав лагерь кровавым дождём. Кровь брызнула на снег, на людей, на стены, окрашивая всё в яркий, ошеломляющий алый. Лагерь, только что затихший, снова взорвался хаосом. Но это был хаос другого рода. Не хаос боя, а хаос бойни. — Огонь! — закричал Зуев, и его голос перекрыл шум. — Огонь из всего, что есть! Цельтесь в глаза и в крылья! Рота открыла шквальный, беспорядочный огонь. Загрохотали автоматы, затарахтел ПКМ Димы. Пули, трассирующие и обычные, веером понеслись в серое небо, ударяясь в чёрную броню тварей. И в этот раз они не отскакивали бесполезно. Каждая пуля пробивала хитиновый покров, входя в плоть и застревая там, и из ран тварей толчками начинала сочиться густая, чёрная, вязкая слизь. Неверморы вздрагивали от ударов, замедляли полёт, их карканье становилось выше и злее. Они явно чувствовали боль. Огонь стрелкового оружия причинял им вред, заставлял их истекать чёрной кровью. Но для того, чтобы убить такую тварь, одного попадания было мало. Даже десятка попаданий было мало. Они лишь ярили монстров, делали их более осторожными, но не останавливали. Слишком плотной была броня, слишком живучей — плоть. — Пробивает! — заорал Дима, выпуская длинную, злую очередь из ПКМ в пикирующую на него тварь. Пули ударили в грудь монстра, вырывая куски хитина и плоти, и тварь, хрипло каркая, вильнула в сторону, но продолжила атаку. — Пробивает, но им хоть бы хны! Нужно больше огня! Цельтесь в глаза! Влад сменил позицию, перекатился за груду битого кирпича и тщательно, как учил Толя, выцелил голову ближайшей твари. Короткая очередь — и алый глаз лопнул, разбрызгивая чёрную слизь. Монстр замотал башкой, на миг потерял ориентацию, врезался в стену. Ослеп, но не убит. Жека бил по суставам крыльев. После третьего магазина одно крыло надломилось, и тварь завалилась на бок, рухнула в лес, ломая сосны. — Аркаша! Гранату! — крикнул Влад. Аркаша, не произнеся ни звука, всадил ВОГ точно в раззявленную пасть следующего монстра. Взрыв разворотил череп изнутри. Тварь рухнула на землю, конвульсивно дёргая лапами. — Значит, всё-таки убиваемые, — прошептал Жека, перезаряжая автомат трясущимися руками. Аркаша Ухов находился в этот момент в двадцати метрах левее основного строя, у полуразрушенного дощатого навеса, куда его отправили проверить, нет ли там уцелевших боевиков. Рядом с ним был Роман Свиридов — молодой, веснушчатый парень из последнего пополнения, который до армии работал трактористом в колхозе под Воронежем. Когда началась атака с воздуха, Лёха вскинул свой АК-74 и начал палить в небо, почти не целясь, и его лицо было белым как мел. — Аркаша! Аркаша, что это?! — закричал он, и в его голосе был чистый, незамутнённый ужас. Аркаша не успел ответить. Одна из тварей — поменьше, но более вёрткая, с длинным, изогнутым, как ятаган, клювом, — спикировала точно на них. Лёха попытался перезарядить автомат, но руки у него тряслись, и магазин выскользнул из мокрых от пота пальцев. Тварь ударила его когтистыми лапами, сбила с ног, прижала к земле. Аркаша вскинул автомат, дал короткую очередь, но пули ушли в броню, не причинив вреда. Он видел, как Лёха кричит, пытается отбиться, молотит кулаками по чёрной, блестящей броне. А потом тварь сомкнула когти. Один рывок — и тело Лёхи, его друга, с которым они ещё утром делили сухпай и курили одну сигарету на двоих, разорвалось пополам. Кровь хлынула фонтаном, ударила Аркаше в лицо, залила глаза, рот, попала на бронежилет и автомат. Он закричал — не от боли, а от ужаса и ярости, — и его крик потонул в торжествующем карканье твари. Невермор повернул голову к нему. Алые глаза уставились прямо в душу. Аркаша попятился, поскользнулся на окровавленном снегу, упал на спину. Тварь занесла над ним свой уродливый, усеянный зубами клюв. Аркаша понял, что это конец. Он видел, как раскрывается пасть, как из неё капает чёрная, шипящая на снегу слюна. Он почувствовал смрадное, гнилостное дыхание на своём лице. И в этот момент он перестал бояться. Что-то внутри него щёлкнуло, сломалось, исчезло. Страх ушёл, оставив после себя только холодную, ледяную пустоту. Он перестал быть тем Аркашей, который дрожал от каждого выстрела. Он стал чем-то иным. Очередь из ПКМ ударила твари в бок. Дима, заметивший, что происходит, развернул свой пулемёт и всадил в монстра полленты. Тварь взревела, дёрнулась, потеряла равновесие. Клюв, нацеленный в голову Аркаши, ударил в землю в сантиметре от его уха, вырвав кусок мёрзлой земли. Второй очередью Дима заставил тварь отступить, а подоспевший Жека метнул гранату. Взрыв заставил монстра взмыть в воздух и скрыться за деревьями, истекая чёрной слизью. Аркаша медленно, как робот, поднялся. Кровь Ромы всё ещё капала с его лица. Он не стал её вытирать. Он поднял свой автомат, проверил магазин — чисто машинально, как его учили, — и молча двинулся к основному строю. Он не сказал ни слова. И с этого момента он вообще почти перестал говорить. Тем временем бойня продолжалась. Вторая тварь, крупнее первой, ударила длинным, острым как таран клювом в полуразрушенную стену кирпичного барака. Стена, и без того державшаяся на честном слове, рухнула, подняв тучу пыли и снега. Под обломками остались трое — сержант Григорьев, молодой пулемётчик из хозвзвода, и ещё один боец, фамилию которого Влад так и не успел запомнить. Они даже не успели закричать. Только глухой удар, хруст костей и кирпичей — и тишина. Твари стали осторожнее. Они кружили, каркали, поливали землю чёрной, шипящей на снегу слюной. Один из молодых бойцов, в новеньком бронежилете, упал с диким криком — капля попала ему на лицо, и кожа задымилась, запузырилась. Через секунду он затих. Вторая тварь, поменьше, но более вёрткая, ударила длинным, острым как таран клювом в полуразрушенную стену кирпичного барака. Стена, и без того державшаяся на честном слове, рухнула, подняв тучу пыли и снега, похоронив под собой нескольких бойцов, искавших там укрытия. Третья и четвёртая, кружа над лагерем, поливали землю чёрной, как дёготь, густой, вязкой слюной, которая с отвратительным шипением падала на снег, на одежду и на открытые участки тела, разъедая плоть до костей за считанные секунды. Один из молодых бойцов, в новеньком 6Б4, упал с диким, нечеловеческим криком, когда капля этой слюны попала ему на лицо. Его кожа задымилась, запузырилась, и через секунду он затих, застыв в неестественной, скрюченной позе. Пленные боевики, оставленные без охраны, кто-то из которых был ранен, а кто-то просто оглушён, попытались бежать. Один из них, тот самый молодой парень с жидкой бородкой, бросился в лес, но тварь настигла его в два взмаха крыльев. Коготь пронзил его насквозь, и он повис на нём, как тряпичная кукла, прежде чем быть отброшенным далеко в снег. — Держать круговую оборону! — раздался по цепи голос Зуева, перекрывая грохот. — Всем в круг! Экономьте патроны! Огонь — только по уязвимым местам: глаза, пасть, суставы крыльев! Одиночными, прицельно! Бойцы, многие из которых пребывали в состоянии, близком к животному шоку, с расширенными от первобытного ужаса зрачками, всё же выполнили приказ. Инстинкт самосохранения и армейская дисциплина сделали своё дело. Ощетинившись стволами, остатки роты заняли позиции на небольшой поляне в центре лагеря, встав спиной к спине, плечом к плечу. Кто-то молился вслух, кто-то матерялся, кто-то молчал, сжав зубы до хруста в челюстях. — Товарищ капитан! Что это за твари?! — молодой солдат, тот самый, с новеньким бронежилетом, который чудом уцелел, смотрел в небо расширенными, полными первобытного ужаса глазами. Его лицо было белее снега, на котором он лежал. — Я не знаю! — честно ответил Зуев, перезаряжая автомат. — Не знаю! Но мы их положим! Не мытьём, так катаньем! Мы — одиннадцатая рота! А одиннадцатая рота не сдаётся! Влад лежал в снегу за грудой битого кирпича и тщательно, хладнокровно, как его учил когда-то Толя, выцеливал глаза тварей. Его АКС работал короткими, экономными очередями по два-три патрона. Он видел, как его пули входят в глазницу одной из тварей, как брызжет чёрная слизь, как монстр мотает головой и на миг теряет ориентацию, врезаясь в стену. Значит, уязвимы. Значит, можно бить. Жека, пристроившийся рядом, сменил уже несколько магазинов, пытаясь попасть в тонкие сочленения кожистых крыльев. Аркаша, побледневший до синевы, молча, без единого крика, стрелял из подствольного гранатомёта, целясь в брюхо тварей. Одна из гранат попала точно в пасть пикирующему монстру, и того отбросило взрывной волной, заставив закувыркаться в воздухе и рухнуть на землю, где его тут же добили сосредоточенным огнём. Дима, прижав сошки ПКМ к трупу убитой лошади, посылал в небо одну ленту за другой. Но одна из тварей заметила его пулемёт и спикировала сзади. Коготь ударил Диму в спину, разорвав бронежилет, как бумагу. Дима упал лицом в снег, но его «Наташа» продолжала стрелять — он так и не отпустил гашетку. Тварь уже занесла клюв для добивающего удара, когда сразу три автомата ударили по ней с фланга. Жека, Влад и подоспевший Ковальчук заставили тварь отступить. Дима был жив — коготь не достал до позвоночника, пройдя по касательной. Но он потерял много крови и уже не мог продолжать бой. — Вытащите его! — заорал Ковальчук — Козлов, бери его и тащи в укрытие! Пока Диму оттаскивали за груду кирпича, бой продолжался. Ещё один боец, молодой парень из пополнения, фамилию которого Влад так и не узнал, не выдержал напряжения. Он вскочил и бросился бежать к лесу, отбросив автомат. Тварь настигла его в два взмаха крыльев. Он даже не успел закричать — только короткий хруст, и его тело исчезло в когтях монстра, унесённое куда-то в серую пелену неба. Больше его никто не видел. Макс, превозмогая боль в простреленном плече, одной, здоровой рукой прижимал к себе рацию, а второй пытался перевязать рану. Но когда началась бойня, он забыл о боли. Он схватил гарнитуру и начал передавать в эфир панический, но чёткий доклад: — Штаб! Штаб! Я — «Сосна»! Нас атакуют неизвестные летающие цели! Это не люди! Повторяю, это не люди! Какие-то огромные чёрные твари! Лагерь уничтожен, мы несём потери! Запрашиваю немедленную авиационную поддержку! Кого угодно! Вертушки, штурмовики, истребители — всё, что есть! Слышите?! Координаты... Он диктовал координаты, пока одна из тварей не прошла так низко над его укрытием, что ветер от крыльев сбил его с ног. Но он продолжал диктовать. Штаб палатка 26 мотострелкового батальона ВС СССР командир батальона Полковник Эдуард Кирилович Флоров. В штабной палатке, развёрнутой на окраине Моздока, было накурено и душно, несмотря на холод, пробиравший снаружи. Майор Громов, связист с двадцатилетним стажем, хмуро слушал доклад Макса и грыз карандаш. То, что докладывал радист, не лезло ни в какие ворота. — ...летающие цели! Огромные чёрные твари! Мы несём потери! Громов переглянулся с дежурным офицером — молодым капитаном с петлицами авиации. Тот пожал плечами и покрутил пальцем у виска. — «Сосна», я «Центр», — сухо ответил Громов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уточните характер целей. Повторяю: уточните. Вы говорите — птицы? Какие птицы? Это авиация противника? Беспилотники? — Да какие, к чёрту, беспилотники?! — в эфире раздался треск и панический, срывающийся голос. — Это живые твари! Размером с вертолёт! Они убивают нас! Немедленно авиацию! Громов снял гарнитуру и повернулся к капитану. — Что думаешь? — Бред какой-то, — капитан потёр переносицу. — Может, у них там массовая истерика? Переутомление? Или реально какой-то новый тип дронов? Но «живые твари»... — Там одиннадцатая рота, — жёстко напомнил Громов. — Это не паникёры. Если они говорят, что что-то есть, значит, что-то есть. — Чтобы поднять дежурное звено, мне нужно подтверждение. Это не учебная тревога. Если я подниму истребители, а там окажется просто стая ворон, меня завтра же снимут к чёртовой матери. — А если ты не поднимешь, и роту положат до конца — тебя посадят, — отрезал Громов. — Я беру ответственность на себя. Докладывай наверх и поднимай. Прошло мучительных пятнадцать минут. Пока капитан связывался с командованием, пока получал разрешение, пока пилоты бежали к машинам, прогревали двигатели, проверяли системы — каждая секунда на счету. Наконец, с рёвом, от которого задрожали стёкла штабной палатки, два серебристых СУ-27 ушли в небо. Громов снова надел гарнитуру. — «Сосна», я «Центр». Авиация в воздухе. Держитесь. Расчётное время подлёта — семь минут. В эфире в ответ раздался только треск и чьи-то истошные крики. Семь минут в таком аду — это была целая вечность *** Твари кружили над лагерем. Их оставалось ещё шесть или семь. Огромных, чёрных, истекающих слизью из множества ран, но всё ещё смертельно опасных. Они стали осторожнее. Они уже не бросались очертя голову, а заходили на цель с разных сторон, стараясь атаковать тех, кто отбился от строя. Одна спикировала на командный пункт Зуева, но командир упал, прикрытый телом своего адъютанта, и тварь ухватила когтями пустоту. Другая обрушилась на группу молодых бойцов, разметав их, как кегли. Влад видел, как один из них, совсем мальчишка, бросился бежать, и тварь настигла его в два взмаха крыльев. Крик оборвался. — Держать строй! — кричал Ковальчук. — Цельтесь в глаза! В глаза, мать вашу! И всё же они держались. Они, измотанные, голодные, раненые, напуганные до чёртиков, но не сломленные, держали круговую оборону. Потому что бежать было некуда. Позади — только лес. А в лесу — тени и смерть. А потом пришёл звук. Не гул, не карканье. Рёв. Он зародился где-то далеко, за горными хребтами, и поначалу был едва различим за треском огня и криками. Но он нарастал с каждой секундой — мощный, многослойный, разрывающий небеса рёв реактивных двигателей на форсаже. Такой звук невозможно спутать ни с чем. От него задрожала земля, закачались верхушки вековых сосен, зазвенели осколки стекла в уцелевших окнах барака. Это был не просто шум. Это был глас мощи, голос того мира, где люди покорили небо и научили машины летать быстрее звука. Мощный, нарастающий, разрывающий небеса рёв реактивных двигателей на форсаже, от которого задрожала земля, закачались верхушки вековых сосен и зазвенели стёкла в уцелевших окнах. Два серебристых, сверкающих даже в пасмурном свете крестика на огромной, немыслимой скорости вынырнули из-за горных хребтов, оставляя за собой шлейфы раскалённого воздуха. СУ-27. Фронтовая истребительная авиация. Дежурное звено, поднятое в воздух по тревоге. Диспетчеры на базе, приняв панический, но предельно чёткий доклад Макса о «неопознанных летающих объектах, атакующих подразделение», видимо, не стали медлить ни секунды. Наверх доложили моментально, а наверху решили, что лучший способ разобраться с непонятной угрозой — уничтожить её до того, как она добьёт остатки роты. В воздух были подняты дежурные «сушки», и пилоты выжали из машин всё, на что те были способны. Лётчики не задавали лишних вопросов. Им поставили задачу: в квадрате таком-то наземное подразделение атаковано неизвестными летающими целями. Подавить. Они, профессионалы до мозга костей, увидели на радарах странные, крупные, хаотично перемещающиеся отметки, а визуально, приблизившись и снизившись до высоты верхушек деревьев, — картину, достойную кисти сумасшедшего художника-апокалиптика. Дымящийся, разгромленный артналётом лагерь, чёрные, движущиеся тени среди деревьев и огромных, уродливых, кошмарных тварей, терзающих землю и людей. Этого было достаточно для того, чтобы принять единственно верное решение: открыть огонь на поражение без предупреждения. Ведущий пары, позывной «Орел-один», сухо, без лишних эмоций бросил в эфир: «Сосна», я «Орел вижу цели. Атакую» и всё. Первая ракета «воздух-воздух» ближнего боя Р-73, сорвавшись с подкрыльевого пилона с характерным шипением, оставляя за собой быстро тающий в морозном воздухе белый спиральный след, устремилась к самой крупной твари — той, что как раз заходила в очередное пике на позиции роты, раззявив усеянную зубами пасть. Тепловая головка самонаведения безошибочно нашла самую горячую цель — пульсирующее алым огнём сердце монстра, бьющееся в глубине чёрной груди. Мгновение — и ослепительная, как маленькое солнце, вспышка разорвала серое небо. Грохот взрыва ударил по ушам, перекрыв все остальные звуки. Огненный шар распустился в вышине, как чудовищный цветок смерти, и чёрная, исполинская туша, разорванная взрывом на десятки дымящихся кусков, дождём из ошмётков плоти, обломков костяной брони и чёрной, вязкой слизи рухнула в лес, ломая вековые сосны, как спички, и поднимая тучу снежной пыли и грязи. Вторая тварь, та, что была поменьше и повёртче, инстинктивно попыталась уйти в облака, спасаясь от новой, непонятной и смертоносной угрозы. Её примитивный мозг, заточенный на охоту и убийство, не мог понять, что это за серебристые, ревущие существа, но он знал одно: от них нужно бежать. Сложив крылья, она рванулась вверх, к спасительной серой пелене. Но СУ-27 второго лётчика, «Орел-два», молниеносно зашёл ей в хвост, сократив дистанцию до трёхсот метров. Пилот, молодой капитан с позывным «Верный», поймал уродливую, мечущуюся тушу в прицел и нажал на гашетку. Авиационная пушка ГШ-30, скорострельная, калибра 30-мм, установленная в наплыве крыла, выплюнула короткую, всего в полсекунды, но убийственную очередь. Огромные фугасные снаряды, каждый размером с мужской кулак, ударили точно в основание крыла. Они разорвали чёрное хитиновое тело пополам, словно оно было сделано не из прочнейшей брони, а из гнилого папье-маше. Тварь даже не успела заклекотать — просто развалилась в воздухе, и её обломки, чёрная, дымящаяся на лету слизь и клочья рваных кожистых крыльев брызнули вниз, окропив лес, снег и всё ещё живых людей. Оставшиеся твари, те, что были ранены или ещё не вступили в бой, почуяли смертельную, неотвратимую угрозу. Их примитивный, но невероятно острый инстинкт выживания взвыл, перекрывая чувство голода, ярости и коллективной злобы. Они поняли: эти серебристые, ревущие, стремительные существа, пришедшие с неба, — смерть. Абсолютная, неотвратимая, неподвластная им смерть, против которой их броня и когти бессильны. Издав разочарованное, злобное, полное ужаса карканье, они бросились врассыпную. Их чёрные, истекающие слизью силуэты метнулись в разные стороны — к далёким, покрытым снегом горным пикам, туда, где, как они чувствовали, была безопасность. Туда, где их не достанут эти ревущие серебряные птицы. — Есть контакт! Разбегаются! Уходят! — закричал кто-то из бойцов, и по цепи измученных, оглушённых, выживших людей прокатился единый, полный животного облегчения и всё ещё не прошедшего шока вздох. Кто-то засмеялся истеричным, лающим смехом. Кто-то заплакал. Кто-то упал на колени прямо в окровавленный снег, закрыл лицо руками и замер. — Да! Да, сука! Валите! Валите отсюда! — Жека, вскочив на ноги, потрясал автоматом вслед исчезающим теням. Его голос срывался на хрип, на глазах блестели слёзы. — Бегите! И скажите своим, что мы вас везде достанем! Везде! Слышите?! Пидорасы летучие! Истребители сделали широкий круг над изуродованным полем боя, проверяя, не осталось ли ещё целей. Ведущий покачал крыльями — жест, который на всех языках и во все времена означает: «Работа сделана, держитесь, мы с вами», — и пара, включив форсаж, с новым, нарастающим рёвом ушла обратно в серую пелену облаков, в сторону Моздока. Их серебристые силуэты растаяли в низком небе, оставив после себя только затихающий гул и две белые полосы инверсионного следа. Стало тихо. Оглушительно, звеняще, вакуумно тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает догорающий барак, как шипит падающий на горячие обломки снег, как стонут раненые и как шумит ветер в кронах старых, видавших виды сосен, которым было всё равно и на войну людей, и на пришедших с неба тварей. Влад с трудом, опираясь на автомат как на костыль, поднялся на ноги. Всё тело болело, мышцы сводило судорогой после долгого лежания на снегу, руки дрожали от пережитого напряжения, адреналина и холода. Он, пошатываясь от усталости, обвёл взглядом поле недавнего боя. Снег вокруг, ещё час назад белый и чистый, был чёрным от копоти, пороховой гари, крови — и человеческой, и чужой, чёрной слизи, что сочилась из ран убитых тварей. Лагерь боевиков, который они только что взяли с таким трудом, представлял собой месиво из человеческих тел, обломков палаток, ржавого железа и тех странных, чужеродных останков, которые дымились на снегу. Толя «Глаз» всё так же лежал на пригорке, припорошённый свежим снегом. Вадим, сидя рядом с ним на корточках, курил дрожащими, перепачканными в крови руками и смотрел в одну точку. Жека, с серым, осунувшимся лицом, заканчивал перевязывать плечо Макса, который сидел, привалившись спиной к сосне, и терпел боль, стиснув зубы до хруста. Дима осматривал раскалённый, дымящийся ствол своей верной «Наташи», и по его широкому, покрытому копотью лицу катился пот. Он, шатаясь, подошёл к останкам одной из тварей — той самой, что сбил «Орел-два» из пушки. Вернее, к тому, что от неё осталось. Обломки чёрного хитина, разорванные клочья кожистых крыльев, лужи густой, вязкой слизи, которая шипела, падая на снег. И голова — почти уцелевшая, размером с добрую бочку, лежала на снегу, уставившись в равнодушное серое небо одной потухшей, остекленевшей алой глазницей. Вторая была разворочена снарядом. Костяная маска треснула в нескольких местах, и из глубоких трещин сочилась та самая чёрная жидкость. Зрелище было омерзительным, но одновременно завораживающим. Влад смотрел на это и не мог отвести взгляд. — Что же вы за твари такие?.. — прошептал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Владос... — раздался сзади хриплый, уставший голос Жеки. Он подошёл, всё ещё держа в руке окровавленный бинт, и тоже уставился на голову монстра. — Ты это видел?.. Что это, блядь, было? Я такого никогда... Он осёкся. Его глаза расширились. Челюсть медленно поползла вниз. — Владос... — голос Жеки дрогнул и сорвался на какой-то детский, испуганный полутон. — Ты это видишь? Влад видел. Чёрная туша, лежавшая в десяти метрах от них, начала исчезать. Не таять, как снег, не гореть, как дерево, а именно исчезать — испаряться, распадаться на глазах, превращаясь в густой, абсолютно чёрный, маслянистый на вид дым, который не поднимался в небо, как обычный дым от костра, а стелился низко, над самой землёй, и рассеивался, растворяясь в воздухе без остатка. Сначала исчезли обломки крыльев — они словно потеряли плотность, стали полупрозрачными, подёрнулись рябью, как воздух над раскалённым асфальтом, а потом просто перестали существовать. За ними последовала туша — чёрная броня, хитин, плоть — всё это истончалось, становилось эфемерным, дымным, призрачным, и утекало, как песок сквозь пальцы, в никуда. Через минуту от огромного, с грузовик размером, монстра осталась только одна голова. Но и она уже начала дымиться по краям. Трещины в костяной маске расширялись, и из них вытекал не гной, а всё тот же чёрный, густой, маслянистый дым. Глазница, ещё минуту назад тусклая и мёртвая, вдруг вспыхнула на прощание ярким, алым, как уголёк, светом, и погасла навсегда. А затем исчезла и голова. Просто перестала быть. На том месте, где только что лежала гора мёртвой плоти, теперь был только примятый, окровавленный и залитый чёрной слизью снег. И ничего больше. Ни костей. Ни шкуры. Ни одного трофея. — Что за... — выдохнул Жека и попятился, судорожно сжимая автомат. — Какого хрена?! Куда?! Куда она делась?! — Не знаю, — прошептал Влад, чувствуя, как холод, уже не зимний, а какой-то потусторонний, ледяными пальцами ползёт по позвоночнику. — Не знаю... Он огляделся. По всему лагерю происходило то же самое. Все туши, все обломки, все куски плоти, которые разметало по снегу, исчезали. Растворялись. Превращались в чёрный дым и утекали в воздух. Бойцы, только что пережившие атаку, смотрели на это кто с ужасом, кто с суеверным трепетом, кто с отвисшей челюстью. Один из молодых, тот самый, с новеньким бронежилетом, который чудом уцелел, начал мелко креститься, шепча дрожащими губами «Свят, свят, свят...». Другой, пожилой сержант из хозвзвода, просто сел в снег и тупо смотрел перед собой пустыми глазами, не в силах осмыслить происходящее. К Владу и Жеке подошёл Аркаша. Вид у него был странный: он не выглядел испуганным или подавленным. Скорее, глубоко задумавшимся, как человек, который пытается решить сложную задачу. Он смотрел на то место, где только что лежала голова твари, и его глаза, обычно спокойные, сейчас горели каким-то лихорадочным, исследовательским огнём. — Они не просто умерли, — тихо, почти шёпотом сказал он. — Они исчезли. Полностью. Без остатка. Вы понимаете, что это значит? — Что это какая-то чертовщина, — мрачно отозвался подошедший Дима, всё ещё держа ПКМ наперевес. Его лицо было чёрным от копоти, а на лбу, под сдвинутой на затылок шапкой, блестел пот. — Самая натуральная чертовщина. Нечисть. — Нет, — Аркаша покачал головой. — Это значит, что их тела не были телами в нашем понимании. Не плоть и кровь. Не органика. По крайней мере, не полностью. Это какая-то иная форма существования. Как будто их собрали из... — Из частей и заставили работать, — закончил за него Влад, вспоминая слова, сказанные Аркашей до боя. — Ты это хотел сказать? — Да, — Аркаша кивнул. — И то, что они исчезли после смерти... Это как будто подтверждает, что они — не живые существа в том смысле, в каком мы это понимаем. Они — что-то вроде... големов. Или голограмм. Или... я не знаю. Но это не эволюция. Это чей-то конструкт. — Демоны, — упрямо повторил кто-то из бойцов. — Их плоть — это прах. Они вернулись в ад, откуда пришли. — Хватит! — резкий голос Зуева перекрыл ропот. Командир роты вышел вперёд, обводя строгим взглядом своих людей. Он тоже был бледен, и на его скулах ходили желваки, но голос звучал ровно и жёстко. — Хватит гадать. Демоны, големы, пришельцы — не важно. Пусть учёные и особисты разбираются, откуда эти твари взялись и куда делись. Наше дело — доложить, собрать раненых и готовиться к эвакуации. Всё, что вы видели, — записать, запомнить и доложить по команде. Никакой самодеятельности. Всем ясно? — Так точно, — раздалось нестройное. — Тогда за работу. И запомните этот день. Сегодня мы узнали, что наш мир немного больше и немного страшнее, чем мы думали. Зуев развернулся и пошёл к радисту, а Влад ещё раз посмотрел на то место, где исчезла голова твари. На снегу осталось только тёмное пятно копоти и слизи, и даже оно на глазах выцветало, становилось бледнее, словно и эта субстанция не могла существовать в мире после смерти своего носителя. — Если это конструкт, — медленно, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Влад, — значит, где-то есть тот, кто их конструирует. Или пробуждает. И этот кто-то, скорее всего, не желает нам добра. — Вот именно, — Аркаша присел на корточки и осторожно, кончиком штык-ножа, коснулся исчезающего чёрного пятна. Нож прошёл сквозь субстанцию, не встретив сопротивления. — И знаешь, что меня пугает больше всего? Мы не знаем, сколько их ещё. И где они прячутся. Может, эти горы кишат ими. А мы тут сидим, как слепые котята. — Значит, будем учиться видеть, — Влад хлопнул его по плечу. — Зато теперь мы знаем, что их можно убить. Пулями, гранатами, ракетами. Это не бессмертные демоны. Это твари из плоти. Или из того, что у них вместо плоти. А раз так — мы с ними справимся. ...Влад смотрел на небо. Серое, низкое, равнодушное. Где-то там, за облаками, исчезли последние клочья чёрного дыма — всё, что осталось от убитых тварей. И где-то там, в далёких горах, прятались те, кто уцелел. Кто унёс с собой знание о том, что люди умеют убивать даже таких, как они. — Мы с ними справимся, — повторил Влад. — Главное — не бояться. *** Вертолёты заходили на посадку, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая серое небо в грязно-оранжевые, болезненные тона. Три «Ми-8», тяжело гудя несущими винтами, опустились на заснеженную площадку у штаба батальона. Из распахнутых дверей повалили люди — уставшие, измотанные, перепачканные копотью, кровью и той странной чёрной слизью, что осталась на одежде после боя с тварями. Раненых выносили на носилках, и санитары уже бежали к вертолётам, разворачивая на ходу полевые госпитальные комплекты. Диму, перевязанного на скорую руку, унесли первым — он потерял много крови, но держался, даже попытался шутить про то, что «Наташа» спасла ему жизнь. Макс, с простреленным плечом, шёл сам, прижимая к груди рацию, как ребёнка. Толю везли отдельно, накрытого плащ-палаткой. Живых и мёртвых разгружали быстро, по-деловому, без лишних церемоний. Влад, спрыгнув с рампы, первым делом глубоко вдохнул морозный воздух. Здесь, на базе, пахло соляркой, нагретым металлом и солдатской кухней — запахи мирной, почти тыловой жизни. Он оглядел своих. Жека, стоя у вертолёта, закуривал дрожащими руками, и сигарета прыгала в его пальцах. Аркаша стоял чуть поодаль, молча, с тем же пустым, ледяным взглядом, который появился у него после гибели Лёхи. Он не сказал ни слова с того момента, как поднялся с окровавленного снега. Влад понимал: это надолго. Может, навсегда. — Строиться! — раздался голос Зуева. Командир роты, с серым от усталости лицом и красными от недосыпа глазами, вышел вперёд. — Всем, кто на ногах, — привести себя в порядок, пополнить боекомплект и ждать дальнейших распоряжений. Это ещё не конец. — В смысле «не конец»? — Жека аж поперхнулся дымом. — Товарищ капитан, мы только что... — Я сказал — ждать распоряжений, — отрезал Зуев. Но Влад заметил, как у него самого дёрнулась щека. Командир знал что-то ещё. Ждать пришлось недолго. Через час, когда рота, приведя себя в относительный порядок, собралась у полевой кухни, глотая горячий чай и давясь сухим пайком, прибежал связной. Зуев ушёл в штаб, а вернулся через пятнадцать минут с лицом мрачнее тучи. — Значит так, — сказал он, и его голос перекрыл гул голосов. — Докладываю обстановку. Эти твари, которых мы видели, — штаб присвоил им кодовое обозначение «Вороны», — напали не только на лагерь боевиков. Час назад они атаковали деревню Озёрное, в двадцати километрах отсюда. Там находился наш гарнизон — взвод для поддержания порядка, человек двадцать. И мирные жители. Деревня большая, дворов сто. Связь с гарнизоном потеряна. Последнее, что передал их радист: «Нас атакуют, это не люди, это какие-то...» — и тишина. По строю прокатился глухой, тяжёлый ропот. — Нам поставлена задача: выдвинуться в Озёрное, оценить обстановку, оказать помощь выжившим и зачистить район от противника. Мы идём не одни. С нами — сводная группа семьдесят шестой гвардейской десантно-штурмовой дивизии. У них своя техника — БМД-первая, БМД-вторая и БМП-два-Д, специально для десанта. Парни уже здесь, грузятся. — Десантура? — хмыкнул Жека. — С неба, значит, спрыгнут, если что? — Обойдёмся без шуток, Радьев, — сухо сказал Зуев. — Десантники — серьёзные ребята. Мы — на БТР-восьмидесятых и БМП-первых и вторых. Я пойду на БМП-два-К, командная машина, без ПТУРов, так что не ждите ракетной поддержки с моей стороны. С нами также два танковых взвода. Первый — Т-восьмидесятые и Т-шестьдесят четвёртые, второй — Т-семьдесят вторые и Т-шестьдесят вторые. Поддержка серьёзная. Плюс с воздуха нас прикроют «сушки» и «мигари». — Танки? В деревне? — удивился кто-то из молодых. — Там же дома... — Домов там, скорее всего, уже нет, — мрачно сказал Влад. Зуев кивнул. — Именно. Поэтому танки идут. Выдвигаемся через двадцать минут. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись. Колонна формировалась быстро и слаженно. Мотострелки грузились в свои БТР-80 и БМП — кто на броню, кто внутрь. Влад, Жека и Аркаша заняли места в БМП-2, проверили оружие, пристегнули магазины. Влад заметил, что Аркаша, достав из подсумка запасной магазин, долго смотрел на него, а потом аккуратно, почти нежно протёр его рукавом. Словно это был не магазин, а что-то гораздо более важное. Десантники, прибывшие на БМД-1, БМД-2, выглядели по-своему. Их техника была ниже, приземистее, заточена под десантирование, но вооружена не хуже, чем у мотострелков. Камуфляж у десантников был пёстрым: у кого-то — «Дубан», с его характерными размытыми песчано-зелёными пятнами, у кого-то — более тёмная, насыщенная «Барвиха». Некоторые, видимо, из пополнения, ещё не обносили форму, и она топорщилась на них, придавая неуклюжий вид. Но взгляды у всех были серьёзными, цепкими. Десантники тоже кое-что слышали о «Воронах» и явно не знали, как на это реагировать. Влад поймал взгляд одного из них — молодого, с нашивками ефрейтор ну или сопля как их в шутку называют, который смотрел на мотострелков с плохо скрываемым удивлением. Видимо, до него только сейчас дошло, что те, кто будет сражаться рядом с ним, всего час назад уже дрались с этими тварями и выжили. Танки выдвинулись вперёд, заняв позиции в голове и хвосте колонны. В первом взводе шёл командирский Т-80У — мощная, угловатая машина с навесной динамической защитой, за ним — Т-80БВ с его характерной башней блюдцей. Во втором взводе — Т-72Б в роли командирского, с мощной лобовой бронёй, Т-62МВ с динамической защитой «Контакт-1» , Т-72А и старенький, но всё ещё грозный Т-62. Гул двигателей, лязг гусениц, запах солярки и выхлопных газов заполнили воздух. Колонна, растянувшись на полкилометра, двинулась на восток, в сторону Озёрного. В небе, где-то за облаками, слышался далёкий, но уверенный гул — это дежурные истребители Су-27 и МиГ-29 уже кружили над районом, готовые в любой момент нанести удар. С земли их не было видно, но само осознание того, что над тобой — «сушки» и «мигари», придавало уверенности. Дорога заняла около часа. Снег, перемешанный с грязью, летел из-под гусениц, оседал на броне, на лицах бойцов, сидевших на БТРах. Никто не разговаривал. Все понимали, что едут не на прогулку. Колонна приблизилась к Озёрному, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая серое небо в грязно-оранжевые тона. Влад, сидя на броне БМП-2, вглядывался в горизонт. Деревня, которую они ожидали увидеть, не подавала признаков жизни. Ни дымов, ни света в окнах, ни лая собак. Только ветер и скрип деревьев. — Всем приготовиться, — раздался в наушниках голос Зуева. — Входим в зону возможного контакта. Танки — вперёд. Десантники — развернуть цепь. Мотострелки — прикрываем фланги. И почти сразу началось. Первый Гримм появился из леса. Не Невермор — эти твари, судя по всему, пока затаились, — а наземные. Огромный, чёрный, похожий на чудовищного волка, но размером с добрую корову, с костяной бронёй на спине и светящимися алыми глазами. За ним — ещё один, и ещё. Из-за деревьев, с воем и рычанием, выбегали десятки тварей. Советские солдаты, ещё не имевшие для них официального названия, окрестили их просто и без затей — «волками». И «волки» эти неслись на деревню, оскалив пасти, полные длинных, острых как бритва зубов. А за ними, ломая деревья, как спички, шли «медведи». Огромные, массивные, ростом с одноэтажный дом, с тяжёлыми, костяными наростами на голове и лапах, похожими на тараны. Их рёв был низким, утробным, от него дрожала земля и звенели стёкла. — Контакт! Наземные цели! — заорал кто-то по рации. — Всем, всем! Огонь! Танки ударили первыми. Орудия бабахнули так, что заложило уши. Т-80У, шедший головным, всадил осколочно-фугасный снаряд прямо в гущу «волков». Взрыв разметал тварей, подняв фонтаны снега, грязи и чёрной слизи. Чёрные туши разлетелись в клочья. Т-80БВ и Т-72А добавили из своих орудий, а Т-80БВ, замкнув строй, начал поливать «медведей» из пулемёта, целясь в глаза и суставы. Танки второго взвода — Т-72Б, Т-62МВ — ударили с фланга, зажимая тварей в клещи. — Не дайте им прорваться к деревне! — кричал Зуев из своей командирской БМП-2К. — Держать строй! Мотострелки и десантники открыли шквальный огонь. Автоматы Калашникова, пулемёты ПКМ, автоматические пушки БМП и БМД — всё это слилось в единый, непрерывный грохот. Трассеры, как огненные нити, прошивали воздух, впивались в чёрные туши. «Волки» и «медведи» падали, но их место занимали новые. Они лезли из леса, словно им не было числа. Влад, заняв позицию за подбитым БТРом, бил короткими очередями по «волкам», целясь в глаза. Одна тварь, получившая пулю в глазницу, завыла и рухнула в снег. Другая, обойдя его с фланга, бросилась на группу десантников. Те встретили её сосредоточенным огнём из БМД-2 — автоматическая пушка выплюнула длинную очередь, разорвав тварь пополам. — Воздух! — раздался крик. И с неба, из серой пелены облаков, вынырнули «Вороны». Те самые Неверморы, которых они уже видели. Их было не меньше дюжины. Они падали вниз, складывая кожистые крылья, и их алые глаза горели голодом и злобой. Но теперь у советских солдат было прикрытие. С рёвом, от которого закачались верхушки сосен, из-за гор вынырнули истребители. Су-27, сверкая серебристыми плоскостями, зашёл на цель и выпустил ракету «воздух-воздух». Ослепительная вспышка — и одна из тварей разлетелась на куски, даже не успев издать свой мерзкий клёкот. МиГ-29, более юркий и вёрткий, прошёл над самой землёй, едва не задевая верхушки деревьев, и ударил из пушки. Огромные снаряды калибра 30 мм разорвали ближайшего Невермора, и тот рухнул в лес, ломая деревья. Ещё один МиГ-29 зашёл в хвост группе тварей, пытавшихся уйти в облака, и выпустил ракету. Вспышка — и две твари разлетелись дождём из чёрной слизи и обломков брони. — Красавцы! — заорал кто-то из десантников, потрясая автоматом. — Давайте, жгите их! Наземный бой тем временем достиг апогея. Один из «медведей», получив несколько попаданий из танковых орудий, всё же прорвался к деревне. Он смял БМП-1, перевернув её, как консервную банку, и бросился на группу мотострелков. Те бросились врассыпную, но один — молодой парень из роты Влада, Серёга Кирсанов, — не успел. «Медведь» ударил его лапой, и Серёга отлетел на несколько метров, ударился о стену дома и затих. Танк Т-80У, заметив угрозу, развернул башню и всадил в «медведя» кумулятивный снаряд в упор. Бронебойная струя прожгла чёрную броню насквозь. Тварь взревела, встала на дыбы и рухнула, подмяв под себя остатки забора. Влад, перезаряжая автомат, увидел, как Аркаша, всё с тем же пустым, ледяным взглядом, прицелился из подствольного гранатомёта и всадил ВОГ точно в пасть очередному «волку». Взрыв разворотил череп твари. Аркаша даже не моргнул. Он просто перезарядил подствольник, нашёл следующую цель и выстрелил снова. Бой длился ещё около часа. Гриммы лезли и лезли, но советская техника, огневая мощь танков и поддержка с воздуха делали своё дело. Истребители сбили ещё трёх Неверморов, остальные, понеся потери, снова скрылись за горными хребтами. Наземные твари, лишённые поддержки с воздуха, были добиты сосредоточенным огнём. Последнего «медведя» добивали всем миром: два танка расстреляли его в упор, а десантники добавили из гранатомётов. Когда стрельба стихла, над деревней повисла звенящая тишина. Снег был чёрным от копоти, грязи и слизи тварей. Повсюду валялись туши — и они, в отличие от тех, что были в лагере, не исчезали. То ли потому, что это были другие виды Гримм, то ли по какой-то иной причине, но они остались лежать, дымясь и распространяя запах гнили и озона. И только теперь, когда бой закончился, Влад и остальные смогли по-настоящему увидеть, что случилось с деревней. Озёрное встретило их гробовой тишиной. Дома, ещё недавно живые, с горящими окнами и дымом из труб, стояли мёртвыми коробками с выбитыми глазницами окон. Заборы повалены, деревья вдоль главной улицы расщеплены, словно по ним прошёлся ураган. Снег был перемешан с грязью, копотью и кровью — и человеческой, и чужой. Гарнизон держался до последнего. Это было видно по тому, как были расположены тела. Шестьдесят человек — неполная рота, усиленная двумя БТР-70, одной БМП-2 и грузовиком ГАЗ-66, на котором умельцы из хозвзвода установили спаренную зенитную установку ЗСУ-23-2, — приняли бой на окраине деревни, чтобы не пустить тварей к жилым домам. Они не отступили ни на шаг. Первым, что увидел Влад, были остовы техники. Оба БТР-70 стояли на главной улице, развороченные, словно консервные банки. У одного была сорвана башня — она валялась метрах в десяти, вмёрзшая в окровавленный снег. У второго борта были разодраны, и внутри, в десантном отделении, виднелись тела. Солдаты, судя по позам, погибли мгновенно — их просто раздавило, когда тварь проломила броню. Водитель первого БТР так и остался сидеть на своём месте, откинув голову назад, его руки всё ещё сжимали рычаги. БМП-2 стояла у здания сельсовета. Автоматическая пушка 2А42 была развёрнута в сторону леса, ствол дымился. Экипаж погиб на своих местах: наводчик — у прицела, командир — наполовину высунувшись из люка, механик-водитель так и не успел выбраться. На броне зияли четыре рваные борозды от когтей. ГАЗ-66 с ЗСУ-23-2 нашёлся на пригорке у околицы. Вокруг — ковёр из стреляных 23-мм гильз. Расчёт вёл огонь до последнего снаряда. Тела зенитчиков лежали тут же: один у установки, второй — у ящика с боеприпасами, третий, наводчик, был буквально разорван пополам. Сама ЗСУ была повреждена, но вокруг неё лежали останки трёх Неверморов. Зенитчики погибли, но успели дорого продать свои жизни. А дальше начиналось то, что Влад не мог забыть потом очень долго. Солдаты, занявшие оборону в неглубоких окопах, были убиты на своих местах. Кто-то — с автоматом в руках, кто-то — с гранатой. Один сержант лежал у сарая, привалившись спиной к стене, с ПКМ в окоченевших пальцах. Рядом — трупы двух «волков», заколотых штык-ножом. Сержант дрался, пока мог. Деревня была мертва. Дома — в основном деревянные, с резными наличниками, какие строили ещё в начале существование советского союза — стояли с выбитыми окнами, с сорванными с петель дверьми. Заборы повалены, кое-где на снегу виднелись следы крови — алые, уже подёрнутые ледяной коркой. Трупы лежали повсюду. Солдаты из гарнизона — молодые, в таких же «афганках», как у Влада, — были разбросаны по улице, словно сломанные куклы. У кого-то не хватало руки, у кого-то — ноги, а у одного Влад увидел только верхнюю половину туловища, нижняя исчезла, будто её откусили. Рядом лежали мирные жители — старики, женщины, дети. Много детей. Их маленькие тела, скрюченные в неестественных позах, были разбросаны по всей деревне, и Влад, глядя на них, чувствовал, как внутри поднимается волна ледяной, бессильной ярости. Они шли по деревне, и ужас накатывал волнами. Вот у колодца лежит женщина, прижимая к себе мёртвого младенца. Вот старик, застывший с вилами в руках — он, видимо, пытался защищаться. Вот молодой солдатик, почти мальчик, с разорванной грудной клеткой, его автомат валяется рядом, так и не снятый с предохранителя. А вот — Влад остановился, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, — маленькая девочка, лет шести, сидит на снегу, раскачиваясь из стороны в сторону, и тихо, почти беззвучно плачет. Она не кричит, не зовёт на помощь. Просто сидит и плачет, прижимаясь к телу мужчины, который лежит рядом. Мужчина — видимо, её дядя, судя по возрасту, — мёртв. Его спина разорвана, и из раны до сих пор сочится кровь. Он закрыл её собой. Принял удар, который предназначался ей. Влад подошёл. Девочка не подняла глаз. Она продолжала раскачиваться и всхлипывать. Влад опустился на колено, осторожно коснулся её плеча. — Эй... ты живая, — тихо сказал он. — Ты живая, слышишь? Мы свои. Мы поможем. Девочка не ответила. Только крепче прижалась к мёртвому. Подошедший Жека осторожно поднял её на руки и понёс к машине. Влад выпрямился. Огляделся. И увидел «Чёрный тюльпан». Так называется подразделение которое занимается с телами погибших бойцов. Сейчас это был обычный «Урал» с откинутыми бортами, куда санитары и добровольцы из числа уцелевших солдат аккуратно, одну за другой, грузили носилки с останками. Влад прошёл мимо. И увидел то, что потом будет сниться ему ещё много ночей. Тела — не просто мёртвые, а изуродованные, разорванные, истерзанные. У одного — нет руки, и культя перемотана грязным, окровавленным бинтом. У другого — нет обеих ног. У третьего — нет половины лица. И среди этого месива — мирные. Женщина в разорванном платье, старик с открытыми, застывшими глазами, подросток, сжимающий в руке обрывок верёвки. И дети. Много детей. Влад остановился. Прислонился спиной к стене уцелевшего сарая. Его плечи дрогнули. Он опустил голову, и по его щекам, пробивая дорожки сквозь грязь и копоть, потекли слёзы. Он плакал молча, беззвучно, сжимая зубы до скрежета. Он не хотел, чтобы кто-то это видел. Но сдержаться не мог. Слишком много всего слишком. Перед глазами всплыл Минск. Родители. Лида. Он вдруг с ужасом подумал: а что, если эта хрень доберётся туда? Что, если когда-нибудь — завтра, через месяц, через год — он увидит такую же картину на улицах своего родного города? Увидит Лиду, лежащую на снегу? Увидит отца, такого же старика с вилами, как тот, у колодца? Эта мысль ударила его, как приклад в солнечное сплетение. Он судорожно вздохнул, вытер лицо рукавом. Так. Хватит. Он здесь. Он солдат. Он должен защищать. Должен. Он оттолкнулся от стены. Глаза были красные, но сухие. Подошли Жека и Аркаша. Жека, стянув шапку, вытирал пот. Аркаша молча смотрел на поле боя пустыми глазами. — Живы? — спросил Влад. — Живы. — ответил Жека. — Только Серёгу... и ещё троих из десанта... «Медведь» их... — Знаю, — оборвал его Влад. Он посмотрел на деревню. На дымящиеся развалины. На тела, которые продолжали грузить в «Чёрный тюльпан». На санитаров, склонившихся над ранеными. И на ту самую девочку, которая сидела в БМП, завернувшись в чей-то бушлат, и молча смотрела в одну точку. Она больше не плакала. Она вообще ничего не делала. Просто смотрела. — Как думаешь, они ещё вернутся? — спросил Жека. — Вернутся, — сказал Влад. — Но теперь мы знаем, как с ними бороться. И мы будем готовы. Он сжал автомат. Потом поднял взгляд к небу, где в разрывах облаков мелькнул серебристый силуэт истребителя. Там, наверху, тоже были свои герои. И вместе они — мотострелки, десантники, танкисты, лётчики — выстоят. Должны выстоять. Иначе всё это будет зря. — Стройся, — раздался голос Зуева. — Возвращаемся на базу. Раненых — в машины. Убитых — с нами. Мы своих не бросаем. Рота начала собираться. Влад ещё раз оглянулся на мёртвую деревню, на ребят из «Чёрного тюльпана», на девочку, которую санитары бережно переносили в другую машину. И, сжав зубы, пошёл к своему БМП. Война продолжалась. И конца ей пока не было видно. И он долго ещё думал что будет если что-то подобное сможет пробраться в Минск да сидину он точно заработает прям старческую если такие сюрпризы продолжаться к примеру что в Грозном где идут сейчас идут самые жестокие бои с дудаевцами появился портал в другой мир где эти существа являются нормальным явлением да как в таком мире жить а? Где тебя каждый день пытаются сажрать не пойми что! Вот в таких мыслях он провёл весь путь до базы.