Право жить

      За стену уходили на рассвете. Леви стоял у ворот, поправляя снаряжение и ловил на себе косые взгляды своих орлов. Трое из них, те что поопытнее, переглядывались с таким видом, будто у него вторая голова выросла. Даже Петра, которая обычно лезла с расспросами, помалкивала и только стреляла глазами в сторону капитана. — Чего вылупились? — рявкнул Леви, даже не повышая голоса. Отряд вздрогнул и засуетился активнее, но страх в глазах не исчез. Наоборот, стал каким-то… обречённым. Гюнтер, старый уже для рядового, но надёжный, как топор, подошёл ближе всех. Наклонился к уху Эрда и прошептал так, что Леви услышал каждое слово: — Спокойный капитан — к беде. Если он до вылазки не орёт — значит, чует, что половина не вернётся. Эрд побледнел. Леви хотел рявкнуть по-настоящему, чтобы у парня душа в пятки ушла. Но вместо этого поймал себя на том, что просто поправляет упряжь и думает о другом. О том, как пахнет кедровая стружка. О том, что замок он дал хороший, но поставила ли она его? Интендант тот, может, и зассал, но у таких ублюдков память короткая, а злоба длинная. О том, что если он вернётся, надо будет зайти. Просто проверить. Убедиться. — Выступаем, — бросил он, вскакивая на лошадь. Створки ворот поползли в стороны, открывая бескрайнее небо и траву, уходящую к горизонту. Там, за следующим холмом, ждали титаны. Ждала безнадёжность, смерть и крики. Леви тронул поводья и подумал: странно. Впервые за много лет ему есть куда возвращаться. Не просто в штаб, а к черноглазой нахалке, которая закатывает глаза и суёт ему свои свёртки. Странно. И от этого спокойно. За стеной было погано, как обычно. Три титана, двое перепуганных новобранцев, одна смерть, один порванный УПМ и труп лошади. Леви вернулся с вылазки злым, уставшим и с противным ощущением, что сегодня им просто повезло. Могло быть хуже. Намного хуже. Молодняк дрожал под его взглядом и молился, чтобы капитан не вспомнил, кто именно порвал приводные ремни о ветви. Но Леви их проигнорировал. Он сдал снаряжение, отчитался Эрвину, и, не заходя в казармы, развернулся к выходу из штаба. — Капитан, а вы куда? — По делам. Город встретил его привычной вонью и сумерками. У пивнушек уже зажигали фонари, девицы выходили на охоту, спуская лифы пониже. Стражники, получившие жалованье, толклись у лотков с дешёвым пойлом. Кто-то блевал в канаве. Кто-то дрался. Обычный вечер в Стохесе. Лавочка Нейры светилась тёплым жёлтым светом из маленького окошка. Леви подошёл к двери и замер. Замок висел. Дверь была закрыта. Он постучал. Коротко. Два раза. — Закрыто! — раздалось изнутри. — Это я. Тишина. Потом шорох, шаги и дверь распахнулась. Нейра стояла на пороге, и Леви… Леви моргнул. На ней было чёрное платье. Не то серое тряпьё с заплатками, в котором она обычно возилась с травами, а нормальное платье. До колен. Тёплое, шерстяное, явно сшитое по фигуре — он в этом разбирался, потому что сам носил только хорошо сидящую одежду. Закрытое, с длинным рукавом, без всяких там вырезов и декольте, но почему-то выглядело оно… дорого. Не по-рыночному. Волосы были распущены. Впервые за всё время он видел их распущенными — чёрные, тяжёлые, обрамляющие бледное лицо с этими бездонными глазищами. Она смотрела на него так, будто не он, а призрак стоял в дверях. — Ты… — выдохнула она. — Ты живой. — А должен был не быть? Она моргнула, и в глазах мелькнуло что-то странное. Облегчение? Злость? Он не понял. — Заходи, — буркнула, отступая вглубь. — Стоит как истукан. Он зашёл. В лавке было тепло, пахло теми же травами и ещё чем-то… пряным? Леви принюхался. Точно. На маленькой печурке в углу стоял глиняный чайник с чем-то горячим. Нейра заметила его взгляд. — Чай. Сама заварила. Не предлагаю, потому что ты, небось, опять гордый и откажешься. — Не откажусь. Она замерла. Потом, не глядя на него, налила вторую кружку и поставила на прилавок. — Садись. Он сел на привычный табурет. Взял кружку. Чай был горячий, терпкий, цитрусовым и с чем-то, что он не мог опознать. Грело. Хорошо грело изнутри. Самое то. — Замок поставила, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Ага. — Работает? — Ага. Вчера какой-то хрен ломился, пьяный в стельку. Думал, вломиться можно. Не смог открыть. Ушёл, обоссал угол и уснул в канаве. Леви хмыкнул. Представил эту картину. Хмыкнул ещё раз. Нейра смотрела на него во все глаза. Потом отвернулась, делая вид, что перебирает банки, хотя было уже темно и разбирать банки при свечах — только зрение портить. — Ты надолго? — спросила она в стену. — В смысле? — Ну, вылазка эта ваша. — Пока здесь. Она кивнула, не оборачиваясь. Помолчала. Потом решительно полезла под прилавок и вытащила небольшой свёрток. Такой же холщовый, как тот, с кедровой стружкой, но перевязанный не простой бечёвкой, а красной ниткой. В тройку рядов. — На, — подошла и сунула ему в руки, не глядя. — Это от ран. Леви взял его и взвесил на ладони. — В смысле — от ран? — В прямом. Если порежут или титан тяпнет, чтоб не сразу ласты склеил. Там внутри порошок из трав, жира и ягод. Завариваешь кипятком, как чай, но не пьёшь. Промываешь рану. Гной вытягивает и кровь останавливает. От гангрены может помочь, если сразу приложить. Леви молчал, глядя на красную нитку. — Нейра. — Что? — Это для кого? Она резко обернулась. Чёрные глаза сверкнули в свете свечей. — Для тебя, идиот. Для кого ещё? Я кому это всё собираю? Интендантам, что ли? Так они только на стояк травы просят. — Зачем? — Затем, что ты… — она осеклась. Закусила губу. Отвернулась, но он видел, как напряглись плечи. — Затем, что ты туда ходишь. А там эти… твари. И если тебя принесут ногами вперёд, а я не дала тебе это раньше, я себе не прощу. Понял? Леви смотрел на её спину. На распущенные чёрные волосы. На то, как она вцепилась в край стойки, словно боялась упасть. — Нейра. — Отстань. — Повернись. — Сказала — отстань! Он встал. Подошёл к ней. Осторожно, как к раненой птице, положил руку на плечо. — Повернись, — повторил он. Она повернулась. Глаза у неё были мокрые. Не плакала, нет — просто блестели, как после долгого стояния на ветру. — Я, кажется, совсем умом тронулась, — выдохнула она, не поднимая взгляд. — Надела это платье. Специально сшила. Думала — придёшь ты или нет? Мешочек этот собрала. Красной ниткой повязала, чтоб заметил. Думала — ну придёт, отдам, и все дела. А ты пришел. И я стою как дура, и в глазах щиплет, и платье это дурацкое, и волосы распустила, как последняя девка на выданье. Точно полоумная. Леви молчал. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Заправил за ухо. Она замерла. — Платье хорошее, — сказал он. — Тебе идёт. — Заткнись. — Мешочек возьму. Спасибо. — Заткнись, говорю. — И красную нитку заметил. Она подняла глаза. В них плескалась буря — злость, страх, надежда и еще тысяча вещей, которые он не умел называть. — Ты… ты правда придёшь еще? — спросила она шёпотом. — А ты думала, я от такого чая откажусь? — он кивнул на кружку. Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом вдруг шагнула вперёд и уткнулась лицом ему в плечо. Не обняла. Просто прижалась, будто искала опору. Леви стоял неподвижно. Потом, очень осторожно, положил руку ей на затылок. Просто держал. — Приду, — сказал он тихо. — Обязательно. Штаб Разведкорпуса гудел как растревоженный улей. Эрвин Смит, сияя своей обычной невозмутимостью, разложил на столе карты, схемы и какие-то бумажки с цифрами, от которых у Леви начинала болеть голова ещё до того, как он успевал в них вчитаться. Командор говорил уже час. Что-то про дальний рейд, про логистику, про припасы и про то, как важно сохранить людей, но при этом добыть нужную информацию. Леви слушал вполуха. Рядом стояли командиры и сержанты отрядов — Нанаба, с вечно уставшим лицом, Майк, который даже в помещении умудрялся принюхиваться к собеседникам. Эрвин начинал свою любимую песню про «великую цель». — …понимаешь, Леви, если мы сможем достать эти документы, то получим доступ к информации, которая… — Угу, — сказал Леви, глядя в стену. — Ты слушаешь? — Да. — И что ты думаешь? — Думаю, что ты опять хочешь послать людей на смерть ради бумажек, которые могут оказаться пустышкой. В кабинете повисла тишина. Окружающие внезапно сделали вид, что заинтересовались текстурой деревянных стен. Эрвин посмотрел на Леви долгим взглядом. Потом улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бежали по коже. — Обсудим это позже, — мягко сказал командор. — Наедине. Когда остальные разошлись, Леви подошёл к окну и уставился на серое небо за стеклом. — Выкладывай. — Ты знаешь, что я скажу. — Догадываюсь, но хочу услышать. Леви резко обернулся. — Какая, блять, правда, Эрвин? Мы каждый раз выходим за стены, и каждый раз кто-то не возвращается. Ради чего? Ради того, чтобы ты почитал очередные бумажки из дома какого-нибудь аристократишки, который сдох сто лет назад? Эрвин слушал. — Я смотрю на тех, кто идёт с нами, и думаю — им бы жить. А они жрут пыль с кровью за стеной и дохнут, даже не успев понять, за что. Леви отвернулся к окну, где шёл дождь. Эрвин молчал долго. Потом встал, подошёл и встал рядом, тоже глядя в окно. — Ты встретил кого-то. — Не твоё дело. — Моё, если это влияет на твою эффективность. Леви резко повернул голову, готовый огрызнуться, но Эрвин смотрел на него с чем-то, похожим на усталость. Человеческую. — Я понимаю, Леви. Правда понимаю. Но если мы остановимся, если перестанем искать правду — эти твари так и будут жрать нас за стенами. А те, кто выживет, будут жить в клетке. Эрвин положил руку ему на плечо. Леви дёрнулся, но не сбросил. — Ты боишься не за себя. Леви посмотрел на него. Впервые за долгое время в глазах командора не было расчётливости, не было планов на миллион ходов вперёд. Был просто друг. Который тоже, наверное, хотел бы к кому-то возвращаться. — Ты сопливый стал, Смит, — буркнул Леви, отворачиваясь. — А ты сентиментальный. Стареем. Они постояли еще немного молча. Потом Леви отлепился от подоконника. — Мне надо идти. Эрвин усмехнулся. Леви вышел в коридор и выдохнул. Странное это было чувство — думать о ком-то, кто ждёт. Глупое, наверное. Обрекать другого человека на вечные ожидания, на страх, на возможность однажды получить по почте его значок и прощальное письмо, написанное чужим почерком или вовсе не получить ничего. Она заслуживала спокойной жизни, где не надо считать дни до следующей вылазки и готовить травы для того, кто может не вернуться. Но когда он думал о ней — внутри разливалось странное тепло. Леви вышел из штаба под дождь и быстрым шагом направился в сторону конюшен. Сапоги хлюпали по лужам, плащ намокал, но ему было плевать. В кармане лежал свёрток с красной ниткой. Он носил его с собой всегда, с того самого вечера. Глупо. Сентиментально. Но когда за следующим поворотом замаячил знакомый тупичок, а в окне горел свет, Леви понял, что это тепло стоит всех рисков в мире. Он постучал как обычно, два раза. Дверь распахнулась мгновенно, будто она стояла за ней и ждала. Чёрные глаза окинули его с ног до головы, задержались на мокром плаще, на каплях в волосах. — Под дождём ходишь, — констатировала Нейра вместо приветствия. — Заболеть решил? Простуду поймать? Я тебе травы от головы давала, а не от соплей. — Привет, — сказал Леви. Она моргнула, сбитая с толку такой простой человеческой реакцией. — Привет, — ответила наконец. — Заходи уже. Чай будешь? — Буду. Он зашёл. В лавке было тепло и сухо, пахло мятой и кедром. На печурке грелся чайник. На подоконнике стояли уже три горшка с растениями. Нейра суетилась у прилавка, наливая чай, и делала вид, что не замечает, как он смотрит на неё. На платье — сегодня простое, зелёное, рабочее, с закатанными рукавами. На руки, ловко управляющиеся с кружками. На профиль, освещённый свечой. — Чего уставился? — буркнула она, не оборачиваясь, а Леви смотрел на неё и думал. Он думал о том, что за всю свою жизнь в Подземном городе, а потом в Разведкорпусе, он видел достаточно, чтобы навсегда потерять веру в людей. Видел, как мужья продают жён за бутылку дешёвого пойла. Видел, как отцы насилуют дочерей. Видел, как те, кто должен защищать, становятся палачами. Мать он любил. По-своему, тяжело, с той болью, которая не проходит, даже когда хоронишь её в могиле для нищих. Она была шлюхой. Самой обычной. Но она таскала ему еду, когда сама не ела днями. Она закрывала его своим телом, когда приходили пьяные клиенты. Она умерла, потому что не было лекарства, а те, кому было не плевать, не могли себе позволить даже хлеба. Леви знал цену женщинам в этом мире. Знал, на что они вынуждены идти, когда мужчины перестают быть мужчинами и становятся скотом. Поэтому он никогда не давал обещаний. Ни одной женщине. Ни разу. Девки липли к форме Разведкорпуса, к ореолу смерти, к славе. Он проходил мимо. Не потому что был святым, а потому что брезговал. Брезговал их липкими взглядами, их готовностью раздвинуть ноги перед любым мундиром, их пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта или животной похоти. Дисциплина спасала. Устав спасал. Чистота спасала — в прямом смысле. В казарме он драил полы, когда мысли начинали идти не туда. На тренировках он гонял себя и других до седьмого пота, чтобы падать без сил и не думать о том, что можно было бы хотеть кого-то. Целоваться? Леви кривился от одной мысли. Чужие слюни, чужие языки, чужая липкая близость — нет. Этого добра в Подземном городе было навалом, и ничего, кроме отвращения, это у него не вызывало. Про секс он вообще старался не думать. Слишком много грязи было связано с этим словом в его голове. Слишком много боли, слишком много унижения, слишком много всего, что он видел в детстве и что навсегда отбило желание участвовать в этом лично. Но сейчас… Нейра стояла рядом. От неё пахло травами — мятой, ромашкой, чем-то лесным и чистым. Пахло теплом. Пахло лавкой, где никогда не бывало пыли. Пахло домом, которого у него никогда не было. Леви потянул её на себя. Просто притянул за руку, и она подалась вперёд, не сопротивляясь и не изображая ложную скромность. Просто шагнула и вдруг оказалась у него на коленях, прижавшись боком к его груди, устроившись в изгибе его локтя так естественно, будто всю жизнь тут сидела. Она не краснела, не отводила глаз. Просто улыбнулась, и в чёрных глазах, прямо за этой легкостью, Леви видел то, что ценил больше всего на свете — острый, живой ум. Она смотрела на него и видела не героя, не капитана, не убийцу титанов. Видела человека со всей его грязью, со всей болью, со всеми тараканами. И не шарахалась. — Удобно устроилась? — спросил Леви, и голос прозвучал хрипло. — Ага, — она качнулась, проверяя равновесие. — Ты жёсткий, конечно. Кости торчат. Но в целом терпимо. — Наглеешь. Она пожала плечами. Леви молчал, глядя на неё. — О чем думаешь? — спросила она тихо. — О тебе. — И что ты обо мне думаешь? — Думаю, что ты единственный человек, рядом с которым я могу просто дышать. Улыбка стала чуть мягче, чуть уязвимее. — Сильно сказано, капитан. Для такого скупого на слова типа. — Заткнись. — А то что? Сбросишь с колен? — Не сброшу. И он правда не мог. Он смотрел на её лицо — бледное, с острыми скулами, с этими бездонными глазищами, в которых сейчас отражался свет свечи. Чистота. Даже здесь, в мелочах, она была чистой. Не той показной чистотой, которую он наводил в помещении, чтобы заглушить мысли. А настоящей. Внутренней. Леви наклонился и поцеловал её так, как не целовал никого в жизни. Мягко. Осторожно. Пробуя на вкус. Губы у неё были теплые, чуть суховатые, пахли мятой — той самой, от зубного порошка, который делают аптекари на углу. Никакой липкости, никакой пошлости, никакого навязчивого языка. Просто тепло. Просто близость. Просто она. Нейра выдохнула ему в губы и чуть приоткрыла рот, отвечая. Робко, неуверенно, но честно. Так, как целуются в первый раз, когда правда хотят, а не делают вид. Леви углубил поцелуй. Медленно, давая ей время привыкнуть, давая себе время понять — не брезгует. Не морщится. Не хочет отстраниться и пойти драить полы. Хочет быть здесь. С ней. Она прижалась ладонью к его щеке — теплая, чуть шершавая ладонь травницы. Погладила большим пальцем скулу. И это простое движение, такое интимное и такое естественное, ударило сильнее любого приказа Эрвина. Он оторвался от её губ, но не убрал руку с её талии. Дышал тяжело. — Мятой пахнешь, — сказал он хрипло. — Ага, — она облизнулась, и это движение было таким обычным, таким человеческим, что у него внутри что-то перевернулось. — А ты не брезгуешь, капитан. Я думала, ты из тех, кому чужие слюни — как яд. — Я тоже думал, — честно сказал Леви. — Ошибался. Она хмыкнула, провела пальцем по его нижней губе. — С тобой, Леви, вообще многое по-другому. — Например? — Например, я, — она вздохнула. — Я ж никого не ждала. Никогда. Думала — буду одна. Травы, лавка, клиенты-мудаки, и сдохну в одиночестве, когда какая-нибудь зараза меня сожрет изнутри. А тут ты. Леви молчал, слушая. — Я боюсь, — вдруг сказала она тихо. — Боюсь, что привыкну. Что будет больно, когда ты не вернёшься. Что однажды я открою дверь, а там не ты. — Я буду возвращаться, — сказал Леви. — Обещаю. — Обещания… — она покачала головой. — Ты же сам не веришь в обещания. Я вижу. Потому что знаешь — завтра может не наступить. Он сжал её пальцы. — Тебе обещаю. Она подняла глаза. Смотрела, вбирая в себя каждую чёрточку его лица. — Дурак, — шепнула она. — Знаю. — Капитан-легенда, а туда же, девке обещает. — Самой наглой девке в Стохесе. Она фыркнула, уткнулась носом ему в шею. Леви прижал её крепче, зарылся лицом в её волосы. За окном шумел дождь. В печке потрескивали дрова. — Леви, — прошептала она куда-то в ключицу. — М? — Я тоже буду здесь. С чаем и в этом дурацком платьем, если надо. — Я знаю, — сказал он. И это было правдой. Он знал.