Пролог

***

       Адам Вилено был замечательным мужем. Во всех отношениях идеальным. Словно глянцевый фотоснимок, который кто-то в насмешку прилепил на страницу её биографии. Он учтиво подавал руку при выходе из машины, которую сам же и подарил — серебристый «Вольво», практичный, удобный автомобиль для осторожной езды. О большем Одри и не просила. Но Адам давал больше, всегда сеял щедро — квартира на Риджент-стрит, частный дом с панорамными окнами в Гринвиче, о котором Одри мечтать не могла. Да в общем и не мечтала. Ей этот дом в три этажа с аккуратной лестницей без перил стал поперёк горла в первый же день. Он говорил: уж у них-то должен быть дом. Автопарк на восемь сверкающих тачек, туарегская гончая, винный погреб, подлинники Магритта и де Кирико; нож Ёсихиро Мидзуяки с нежным изображением Фудзиямы, японская катана, набор для гольфа. Индийские сигары, дизайнерские рубашки, часы с алмазной крошкой, раритетные самозарядные ружья и мотоциклы. Бесконечные атрибуты успеха, которые не должны были оказаться в этом доме, но оказались. Одри была одним из них.

***

В её сумке был кокаин. Одри сидела в полицейской тачке Фелонии и думала об этом с отстранённой медлительностью. Сумка лежала сзади, и ей хотелось сгруппироваться, чтобы швырнуть её за окно. Но Фелония уже спешила за руль. Свет мигалок заливал внутренний двор клуба «Chaser», и лужи от ночного дождя окрасились в красный и синий. Фелония рухнула на водительское сидение. Поправила кобуру на поясе, накренившись, как пробитый фрегат. Одри выбивала мелкую дробь на коленях. Остаточная судорога нервной системы, которую она истязала, опустошая психофизические резервы дизайнерскими составами и не только. Она употребляла давно — так давно, что как будто всегда, и теперь её жизнь больше напоминала продукт воспалённого сознания. Иногда она сомневалась, что когда-то было иначе. Были в этом и свои плюсы. Ей нравилось чувствовать себя героиней фильма, смертоносной и соблазнительной фем-фаталь, уверенной в каждом движении. Один вдох белого порошка дарил долгие минуты покоя — по крайней мере, в эти мгновения она не сожалела о прошлом. Но минусов становилось больше: по нарастающей. Сначала одолела бессонница, поредели волосы, прицепились панические атаки и лёгкий тремор; потом к чертям стёрлась эмаль, отупела память, да и прочие чувства не отличались особенной глубиной. Мир стал двухмерным, утратил полноту, и люди-наброски суетились по схемам улиц и макетам игрушечных городков. Одри честно хотела бы завязать. Всякий раз, когда на горизонте маячили неприятности, она в очередной раз записывалась на полный чек-ап и обещала себе держаться подальше от сомнительных компаний. Но пока получалось скверно. Констебль выводил Давида из клуба. Одри слышала, как щёлкнул замок наручников. Резкий звук, отрезающий пути к отступлению. В зубах Давида дымилась сигара, которую он рассчитывал докурить по дороге в участок. Но ожидания не совпали с реальностью. Сержант дёрнул сигару у него изо рта и смял подошвой ботинка, а Давид рассмеялся беззаботно и весело, как подросток. «Придурок». Одри поморщилась. Давид был музыкантом и её другом, с которым у них никогда не вышло бы большего. Мальчик-масс-маркет. Так его называла Лэйн. Принадлежащий каждой и никому. Ей стало жаль, но чувство быстро исчезло. «Неужели мне настолько плевать?» — Вилено. Голос Фелонии рассёк воздух. Она была в идеально обточенной форме, с идеально прямой спиной и идеально непроницаемым лицом. Фелония — стабильный элемент в мире, который стремительно распадается. Как фигура из высыхающего песка. — Посмотри на меня. Одри подчинилась. Тело двигалось отдельно от разума. Старая привычка диссоциировать, уходить вглубь себя, когда реальность становилась невыносимой. Мать говорила: все мы родом из детства. Знала бы она, насколько оказалась права. Механизм этот тоже родом оттуда, из душных церковных залов, где проповеди отца о первородном грехе вбивались в подкорку раскалёнными гвоздями, оставляя ожоги, не заживающие годами. Она научилась исцелять их… альтернативными методами. — Я не смогу вытаскивать тебя вечно, — Фелония тяжело вздохнула, раздувая щёки. Она с трудом сдерживала эмоции. — Рано или поздно меня не окажется рядом. Адам будет в какой-нибудь Бельгии, в горах без связи. Что ты будешь делать? Отправишься за решётку? Иногда мне кажется, этого ты и добиваешься. Слова проходили сквозь Одри, как свет сквозь вакуум — не встречая сопротивления, не оставляя следа. Она уже находилась там, где слов не существовало. Фелония говорила за неё. Говорила жёстко, чеканно. Одри смотрела на подругу и как наяву видела девчонку из старшей школы, с которой они почему-то сдружились, невзирая на разность характеров. Продолжали дружить до сих пор, хотя их дороги давно разошлись, а может никогда не сходились по-настоящему. Фелония завела машину, и они тронулись. Из динамиков хлынул звук. Она ударила по магнитоле костяшками, бормоча что-то раздражённое. Звук исчез, стало тихо. Одри слышала, как сердце толкает кровь, наполняя уставшие мышцы, и этого было достаточно. Они быстро свернули с площади Пикадилли, миновав перекрёсток Кавендиш-Плейс, затем въехали на Риджент-стрит, сбавив скорость. Фелония вела безошибочно даже без навигатора. Её память всегда была пугающе фотографической. Машина затаилась в тишине парковки. Одри вышла, захлопнув дверь. Ночь дышала холодом октября, проникая под кожу быстрее чистого эйфоретика. Одри нащупала в кармане пачку и закурила, ёжась от ветра. Курить ещё не хотелось. Это был жест… отчаяния, скорее. Жест бесконечного возвращения к ритуалам. Она знала, что выглядит жалко и даже потрёпанно, хотя макияж на холёной коже держался сносно. Фелония вырвала её сигарету и затушила об урну. Жест спасения, жест приговора. Жест, не оставляющий выбора. Их язык жестов был эффективнее задушевных бесед. В другой ситуации она бы, наверное, психанула. А сейчас только глупо хлопнула глазами. Как ни крути, Фелонии она многим была обязана. — Фел, — позвала Одри. Голос прозвучал незнакомо, словно его произвели не голосовые связки, а подсознание. Туда не добирался ни ветер, ни свет фонарей. Там было хорошо, там жила Одри из прошлого, которая верила — всё наладится. Это просто тяжёлый день, месяц, год. Теперь она знала, что заблуждалась. Годы пройдут, она останется прежней — только смертельной уставшей, не сделавшей ничего, чтобы эта усталость стала оправданной. — Заткнись. Я отмазала тебя в последний раз. Последний, Одри. Фелония приблизилась. Её запах — мыло без отдушки и растворимый кофе — заполнил пространство между ними, вытеснив остальное. В свете фонаря её лицо казалось высеченным из камня. Она вся была — камень, кремень. Горная порода, которой ни по чём удары судьбы. Фелония рано потеряла родителей, но никогда не винила мир и ненавидела жалость. Ей было некогда утопать в рефлексии — с детства она выгрызала место под солнцем ради сестёр и братьев, которых Одри уже не помнила по именам. — Завтра утром ты сядешь в машину и поедешь по адресу, который я вышлю. У нас есть неплохие государственные учреждения. Там лечат таких, как ты. — Я не... — Ты наркоманка, Одри, — Фелония не повысила голос. Никогда не повышала, и каждый раз её язвительное шипение оказывалось внушительнее. — Ты превратилась в симулякр. В пустую оболочку, которая пародирует жизнь. Либо ты едешь лечиться, либо в следующий раз я лично надену на тебя наручники. Выбирай. Одри смотрела в глаза подруги и вдруг увидела то, в чём не хотела себе признаться — суровую прозу жизни, горькую правду. Ей давно требовалось лечение. Настоящая медицинская помощь, может, даже психиатрическая. Она противилась из упрямства, по инерции. — Адам не отпустит, — Одри цокнула языком. Телефон в руке укоризненно вспыхнул непрочитанным сообщением. «Я дома. Где тебя снова носит?» — Адаму скажи, что уехала в спа-отель для богатых жён, где учат правильно дышать маткой и тратить деньги, — Фелония изобразила улыбку, не предвещающую ничего хорошего. — Он поверит. Ты для него не человек, Одри. Ты — атрибут. Доказательство его успешности. Тачка в гараже, часы на запястье, жена-модель в золотой клетке. «Твою мать, Одри, живо взяла трубку!» Одри хотелось заплакать. Она и заплакала бы — кого ей стесняться. Но плакать больше не получалось. Слёзные протоки иссохли месяцев шесть назад, когда Одри окончательно поняла, что кокаин — единственное, что ещё иногда вдыхает в неё иллюзию жизни. — Хорошо. Фелония кивнула, развернулась и хлопнула дверью машины, не оглянувшись. На этом строилась её личность: она никогда не оглядывалась. Может, потому что боялась, что тогда увидит нечто... безвозвратно утерянное? А, может быть, ничего не боялась. Просто очень спешила. «Если сейчас же не ответишь, тебе конец, дорогая!» Телефон надрывался, пуская вибрацию по ладони. Одри шагнула в холл, сбросила вызов и рассеянно улыбнулась. В её сумке всё ещё был кокаин.

***

— Какая ещё клиника? Ты в своём уме? Адам отодвинул бокал апельсинового сока и устремил ей в лицо непроницаемый взгляд. Он не злился, не кричал, и Одри сочла это добрым знаком. Хотя внутренне понимала, что всё, конечно, наоборот. Она смяла пальцами шёлк халата, лениво поднесла чашку к губам. Горький кофе обжигал рот, возвращая ясность уму. Голова неприятно гудела. Ночь пролетела под аккомпанемент пропущенных звонков от Адама и электронной музыки из аирподсов. Одри пыталась забыться в квартире на Риджент-стрит, которую любила всем существом. Она помнила эту квартиру ещё со студенчества, с тех самых пор, как впервые вошла туда и потеряла дар речи от высоты потолков. Потом они переехали в ненавистный дом. Потолки здесь были выше почти в два раза, но этот простор почему-то не радовал, только злил. Тогда Одри поняла, что дело не в потолках. Ей нравилось ощущение, что она не одна. За стенами жили соседи, разворачивались тихие, иногда громкие драмы, на лестничной клетке шумели шаги. Она сидела в кресле на лоджии и смотрела на Лондон, иногда втягивала дорожку белого порошка, чтобы прочистить мысли. Было хорошо и тихо. И как будто… всегда можно уйти. Адам явился в половине четвертого, чтобы вернуть её домой. Теперь уйти было нельзя. Клетка снова захлопнулась. Навсегда. Это слово всегда пугало. Одри надеялась, что однажды всё просто кончится. Адам наиграется, найдёт себе новую куклу — моложе, красивее, с живыми глазами и упругой задницей. Но Адам Вилено был замечательным мужем. К сожалению. — Обычная реабилитация, — вздохнула Одри и убрала за ухо непослушную прядь. — Нет, — отрезал Адам, энергично истязая вилкой омлет. — Не думаю, что тебе это необходимо. — У меня проблемы, — едва слышно сказала Одри. Было сложно это признать. Сказать — ничего сложного, а вот осмыслить по-настоящему… Ей потребовалось несколько лет, чтобы сообразить, к чему всё идёт. В глубине души Одри считала этот инсайт достижением. Её подруга Лэйн употребляла активнее, дольше, несколько раз уже попадала в клинику с передозом. Два года назад угодила в реабилитацию по решению сюда. Там она и познакомилась со своим будущим мужем. Стоит ли говорить, что их трезвость продлилась недолго. Вилка ударилась о фарфоровый край опустевшей тарелки. Адам хлебнул из стакана и сморщился. — Кислятина, — процедил он, касаясь салфеткой губ. Затем улыбнулся уголком рта. — Проблема действительно есть. Думаю, лишение карты сможет её решить? — Ну хватит, — Одри закатила глаза. — Ты сам подсадил меня на вещества. Теперь будешь играть в заботливого папочку? Может, посадишь меня под домашний арест? — Если бы я знал, в кого ты превратишься, подумал бы трижды, — холодно произнёс Адам. Её колкость не ударила в цель — уколоть Адама вообще было сложно. — Некоторым людям просто противопоказаны эксперименты, они не знают меры. Это больные люди. Но ты — другое дело, Одри. Ты моя жена. И ты не будешь позорить меня подобным образом. — Адам… Он подошёл сзади и опустил ладони на её плечи. Одри хотела продолжить, но замолчала, сжимая зубы. Внутренности скрутило от омерзительного предчувствия. Он редко касался её просто так — разве что на людях. А в столовой они сидели вдвоём. Адам мягко поцеловал ей висок, и кожу на месте прикосновения тут же зажгло. — Не выспалась? — ласково прошептал он. Одри сжалась. Она знала, что последует за обманчивой интонацией, рефлексы за годы семейной жизни стали острее, чем у собаки Павлова. Но Адам каждый раз заставал врасплох. Он был охотником по натуре, даже в собственном доме, где маски у людей обычно спадают. Одри не считала себя загнанной ланью. Скорее — хищником, просто сонным и равнодушным. Ей нравилось представлять себя молодой львицей, которую накачали транквилизатором. Это было не так унизительно, как сравнивать себя с беспомощной куропаткой, хотя какая, в сущности, разница? Для Адама — никакой. Он сжал её руку и дёрнул вверх, вынуждая подняться. Она не успела ни выпрямиться, ни среагировать — ладонь впечаталась выше скулы, ближе к глазу. Одри прижала пальцы к месту ушиба и замерла. Не то, чтобы подобное случилось впервые. Не то, чтобы она не знала, что за всё в этой жизни придётся платить. Одри привыкла жить на широкую ногу, брала всё, чего ей хотелось. И спрос с неё… был соответствующий. Адам оттолкнул стул и приблизился, опаляя шею горячим дыханием. Руки заскользили по её телу, забираясь под ткань халата, сминая грудь. Одри с силой прикусила губу. Из панорамных окон издевательски лил мягкий утренний свет, равнодушный к её страданиям. А она стояла и больше не принадлежала себе. Она могла только думать, гонять бестолковые мысли — о Лэйн, о львицах и куропатках, о кокаине. — Неблагодарная дрянь. Адам схватил её за волосы и потянул назад. Позвонки жалобно хрустнули, но Одри не издала ни звука. Если молчать, ему быстро наскучит. Она знала это нехитрое правило и повторяла, как мантру, когда Адам приложил её лицом о поверхность стола. Боль обожгла другую скулу и лоб, а затем… её вытеснило другое чувство. Более реальное, чем всё вокруг. Возбуждённый член упёрся ей между ног. Адам не церемонился — он не любил прелюдий. Быстро стащил с Одри белье, резко вошёл, обжигая преддверие влагалища. — Сухая, — недовольно констатировал он, вынимая член и смазывая её складки тягучей слюной. — Это всё твой образ жизни, милая. Он снова вошёл и толкнулся во всю длину. Одри вздрогнула, ощутив солоноватый вкус крови вперемешку с кофейной горечью. Прикрыла глаза. Адам двигался ритмично, жестоко, не заботясь о её состоянии. Да и зачем это нужно? Так даже проще. Ему не надо прикидываться, а ей можно не делать вид, что сгорает от бешеной страсти. Она вытерпит, он купит себе индульгенцию девятой тачкой или туфельками Маноло Бланик. Схема предельно простая, отлаженная до мелочей. Одри пыталась представить кого-нибудь из любимых актёров, знакомых, бывших, кого угодно, но сознание распадалось, и фрагменты лиц только насмехались над её попытками абстрагироваться. Адам потянул её за волосы. Затем отстранился, чтобы развернуть Одри к себе — нетерпеливо и резко. За её спиной тихо звякнула чашка. Она опустила глаза. Видеть его взгляд, полный ненависти и похоти, не хотелось. Адам надавил на её макушку, вынуждая опуститься на колени и принять в рот его член. Двинул бёдрами, вошёл в её горло. На глазах выступили слёзы, дыхание спёрло, но Одри двигалась в такт и тихо постанывала, чтобы он поскорее закончил. Губы скользили по рельефу вен, язык очерчивал красную от возбуждения головку. Суставы ныли, но останавливаться было нельзя — иначе придётся начать с начала. Наконец, Адам вздрогнул всем телом и сдавленно застонал. Рот заполнила солёная сперма, вытесняя и кофе, и кровь. Одри сглотнула, тут же поднимаясь с колен. По щекам текли слёзы боли и унижения, хотя внутри всё ещё было пусто. «Чтобы ты сдох, сука». — Не обижайся, девочка, — попросил Адам, вытирая влажную дорожку с её лица. — Если хочешь отдохнуть, могу договориться насчёт одного реабилитационного центра. Частного, разумеется. — Что за центр? — хрипло спросила Одри, как будто ей было дело. — «Астрея» или что-то вроде того, — произнёс Адам, отстраняясь. Он застегнул ширинку, поднял со стола бумаги и убрал в дипломат. Затем одёрнул галстук и остановился на пороге столовой. — Главный врач мой знакомый. Может, тебе не помешает короткий отпуск. Всё равно ты не задержишься там надолго. Можешь собирать вещи. Он усмехнулся и недолго помолчал, ожидая реакции. Но Одри оставалась неподвижна. Она сверлила взглядом мраморный стол, по которому лениво ползла одинокая струйка кофе. Тёмные капли мерно спадали на пол. Одри надеялась, что Адам просто оставит её в покое и ждала одиночества, как глотка воды в жаркий полдень. И тогда он потребовал самое сложное. То, о чём просил редко, только если как следует разозлить. — Иди сюда, милая. Поцелуй папочку.