Часть 9

      День их свадьбы выдался пасмурным и тяжелым. Надвигающийся шторм принес с собой низкие, свинцовые тучи, заволокшие горизонт и превратившие дневной свет в сумерки. Церемония в древней септе Драконьего Камня прошла без единого гостя из Королевской Гавани — только холодные стены, молчаливые лики Семи и пара стражников у входа. Клятвы были произнесены тихо, без радости и торжества. Даэлла чувствовала себя так, будто ее вели на казнь, а Эйрион смотрел на нее взглядом побелевшим и оттого еще более безумным. Теперь, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, они оказались заперты в покоях, которые отныне должны были делить. Даэлла стояла у узкого стрельчатого окна, кутаясь в тяжелые складки свадебного платья и вслушиваясь в завывание ветра за стеклом. Голова после бессонной ночи и пережитого напряжения гудела. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел Эйрион. На нем был простой черный камзол без украшений, а на лице застыла странная, едва заметная полуулыбка, которая заставила у Даэллы внутри всё похолодеть. В руке он держал небольшой серебряный кубок, от которого поднимался тонкий, едва заметный парок.       — Мейстер передал, — негромко произнес Эйрион, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Его голос звучал излишне мягко, почти вкрадчиво, что было куда опаснее его обычных криков. — Сказал, что после всего пережитого ты выглядишь бледной, как привидение. Велел выпить до дна, чтобы успокоить нервы перед ночью.       Даэлла подозрительно прищурилась, глядя на кубок. Она не доверяла ему ни единому вздоху, а тем более — заботе.       — Поставь на стол, — холодно бросила она, отворачиваясь к окну. — Я не хочу пить.       Эйрион не двинулся с места. Напротив, он сделал шаг ближе, протягивая кубок чуть настойчивее.       — Нельзя пренебрегать советами мейстера, дорогая кузина, — процедил он с ядовитой вежливостью. — Твой отец и так переживает за твое здоровье. Выпей. Или ты боишься, что я хочу тебя отравить? Если бы я хотел твоей смерти, поверь, я нашел бы способ куда изящнее.       В его словах была своя извращенная логика. Стиснув зубы, Даэлла протянула руку, взяла серебряный сосуд из его пальцев и, не сводя с него взгляда, сделала небольшой глоток. Напиток обжег горло и оставил на языке неприятный, едкий привкус. Во рту сразу же распространилась глубокая, тягучая горечь. Даэлла поморщилась, чувствуя, как внутри всё протестует против этой жидкости, но все же заставила себя сделать еще один глоток, после чего резко вернула кубок Эйриону.       — Доволен? — выдохнула она, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.       Эйрион принял кубок, медленно проведя пальцем по краю того места, где касались ее губы. Его улыбка стала шире.       — Вполне, — тихо ответил он.       Прошло совсем немного времени — едва за окнами окончательно погасли последние проблески заката, — как Даэлла поняла: что-то не так. Сначала онемели кончики пальцев. Затем странное, тяжелое тепло разлилось по венам, мгновенно сменяясь удушающей слабостью. Голова вмиг стала ватной, тяжелой, словно наполненной свинцом. Комната вокруг начала медленно покачиваться, очертания мебели расплывались, превращаясь в размытые тени, а пол под ногами опасно ушел из-под ног. Даэлла попыталась сделать шаг к креслу, но ноги не слушались — они стали совершенно ватными и чужими. Собрав последние крохи ускользающей воли, она качнулась вперед, делая неуклюжее движение в сторону кровати. Но вместо твердой опоры ее качнуло в сторону пустоты. Прежде чем она успела упасть, чьи-то цепкие руки молниеносно перехватили ее за талию, притягивая к себе. Даэлла не испугалась. От этого человека исходило почти обжигающее живое тепло, проникающее сквозь тонкую ткань платья и согревающее изнутри замерзшие за время церемонии кости. Слабый, умиротворенный вздох сорвался с ее приоткрытых губ. Совершенно потеряв ориентацию в пространстве, Даэлла безвольно откинула голову назад, доверчиво прислонившись щекой к чужому плечу. Она инстинктивно подалась ближе к источнику этого тепла, ища защиты от холода, и тихо, бессвязно пробормотала что-то теплое и несбыточное, полностью растворяясь в дурманящей негоде. Сильные руки бережно опустили ее на мягкие меховые шкуры. Для Даэллы это падение не было жестким — мир вокруг плыл в золотистом, убаюкивающем мареве. Тело приятно и лениво отяжелело, налившись сладкой негой.       Она чувствовала, как кто-то наклоняется над ней. Тень заслонила тусклый свет факелов. В следующее мгновение к ее губам прикоснулось что-то теплое и мягкое. Это был поцелуй — неожиданно осторожный, лишенный прежней ярости, но от этого еще более дурманящий. Даэлла не сопротивлялась. Она отвечала на это касание с расслабленной, бесхитростной покорностью, чувствуя, как сладко кружится голова. Когда губы разомкнулись, Даэлла лениво, словно уставшая кошка, качнула головой на подушке. Ощущение тяжести в теле пересилило, и она медленно, плавно перевернулась набок, поворачиваясь к нему спиной. Эйрион не отступил. С тяжелым, прерывистым вздохом он лег рядом, придвинувшись вплотную к ее мягкому изгибу тела. Его длинная рука обвила ее талию, притягивая еще ближе к себе, а лицо уткнулось в растрепавшиеся по подушке пряди. Проходили минуты. Плотный бархат ее свадебного платья прижимался к его телу, каждое размеренное дыхание Даэллы отдавалось легкой вибрацией, а исходивший от нее тонкий, сладковатый запах разгоряченной кожи и травяного зелья дурманил разум не хуже вина.       Эйрион почувствовал, как по его венам разливается совершенно иное, острое и жгучее тепло. Его дыхание сбилось, став горячим и частым. Осознав это, Эйрион замер на секунду, глухо и хрипло выругавшись в темноте, но отстраниться уже не смог. Это было противно всякой гордости. Даэлла тихо и размеренно дышала перед ним, полностью погруженная в дурманящий кокон зелья. Она даже не подозревала, в каком вихре страсти и безумия оказалась. Её мягкий бок прижимался к его бедру, а расслабленное, податливое тело излучало то самое манящее тепло, против которого у Эйриона больше не было защиты. С глухим, сдавленным вздохом, в котором смешались ярость на самого себя и просыпающийся голод, Эйрион прижался к ней еще плотнее. Его рука, до этого просто обнимавшая талию, скользнула выше, уверенно и властно ложась на плотный бархат свадебного платья, оглаживая изгиб бедра и чувствуя каждую дрожь её податливого тела. Эйрион прижался щекой к ее затылку. Каждое движение его пальцев по ее бедру было выверенным словно он заново изучал очертания чужого, но ставшего внезапно необходимым тела. Ткань бархата шуршала при каждом прикосновении, а сквозь нее ощущалось прерывистое, горячее тепло человеческой кожи.       В затуманенном, тяжелом сознании Даэллы мысли текли медленно, густо, как растопленный мед. Она чувствовала всё происходящее с пугающей, звенящей отчетливостью, но в этом восприятии полностью отсутствовал привычный страх или отвращение. Разум словно отделился от тела: она отчетливо осознавала чужое присутствие у себя за спиной, ощущала настойчивую выпуклость его возбуждения, упирающегося в ее бедро через слои юбок, и слышала частый, сбившийся шелест его дыхания.       Ее пальцы, расслабленно лежавшие на простыне, слегка дрогнули. Даэлла не спала. Её глаза были открыты, глядя в темноту перед собой, где редкие отблески догорающего камина вырисовывали причудливые тени на каменной кладке стены. Эйрион заметил это движение — или, быть может, почувствовал, как по ее телу пробежала легкая, едва заметная судорога. Его рука скользнула с бедра выше, уверенно и бесцеремонно пробираясь под тяжелые складки бархатного платья и нижней юбки. Его длинные пальцы легли прямо на тонкую ткань сорочки, обжигая кожу на бедре, а затем начали медленно, настойчиво подниматься выше, к самому сгибу ноги.       — Ты не спишь, — это был не вопрос. Его хриплый, низкий шепот прозвучал прямо над ее ухом, заставив кожу на шее покрыться мелкой мурашкой. В его голосе больше не было ледяной надменности — лишь глухое, лихорадочное напряжение.       Даэлла не ответила. Она не сопротивлялась, не оттолкнула его руку и не попыталась отстраниться. Зелье превратило ее волю в податливую глину, заставив забыть о гордости и взаимной ненависти, оставив лишь одурманивающее принятие этой близости. Эйрион приподнялся на локте, нависая над ней всем своим телом, и второй рукой грубо, но неотвратимо развернул Даэллу лицом к себе. В тусклом свете камина его фиалковые глаза казались почти черными, лихорадочно блестящими от возбуждения и злости на самого себя. Не давая ей опомниться или собрать разбегающиеся мысли, он впился в ее губы жестким, требовательным поцелуем. Она чувствовала вкус его кожи, запах вина и трав, и это пьянило сильнее любого зелья. Её руки, до этого безвольные, медленно поднялись и слабо легли ему на плечи, пальцы сами собой зарылись в короткие серебристые пряди на затылке, отвечая на поцелуй с той же темной, покорной страстью, которую он так долго пытался в ней раздавить. Поцелуй был долгим, жадным и лишающим последнего воздуха. Эйрион прижимал ее к постели всем весом, словно боясь, что если он ослабит хватку на секунду, морок рассеется и она снова превратится в ту неприступную, что презирала его в библиотеке.       Его рука скользнула от бедра вверх, уверенно находя тяжелые завязки и крючки свадебного платья. Пальцы торопливо распускали тугие шнурки на корсете, задевая чувствительную кожу и оставляя после себя горячие следы. Плотный синий бархат, сопротивлялся лишь мгновение, прежде чем поддаться под натиском его пальцев. Тяжелая ткань зашуршала, съезжая с плеч, и Эйрион грубо, но бережно потянул подол вниз, освобождая ее от каркаса платья и нижних юбок. Когда последнее препятствие — тонкая шелковая сорочка — скользнуло вниз по ее ногам, Даэлла осталась лежать перед ним полностью обнаженной на темных медвежьих шкурах. На ее ключицах и бедрах отчетливо проступали тени от его пальцев, оставленные в прошлые дни, но сейчас они выглядели не как отметины насилия, а как личное клеймо.        Он замер на мгновение, ощущая, как ее прохладные ладони неожиданно уверенно легли на его плечи, а затем скользнули вниз, к груди и тугим завязкам брюк. Ее пальцы, движимые инстинктом и странной, затуманенной жаждой, торопливо и ловко распустили шнуровку, избавляя его от последних преград. Тяжелая ткань грубой шерсти и кожи упала на шкуры, освобождая его тело. Когда Эйрион полностью обнажился, его торс покрылся мелкой дрожью от контраста прохладного ночного воздуха и жара, исходившего от ее кожи. Он опустился на спину, упираясь локтями в медвежьи шкуры и позволяя ей вести.       Даэлла приподнялась на локте, склонившись над ним. Ее пальцы мягко, но настойчиво обхватили его возбужденную плоть, совершая первые медленные, плавно скользящие движения. Эйрион судорожно выдохнул, закинув голову назад и вцепившись пальцами в мех под собой, когда волна резкого, ослепительного удовольствия прошибла его от затылка до самых кончиков пальцев. Не давая ему опомниться, Даэлла качнулась ниже. Опустив голову, она мягко провела губами по чувствительной головке, вбирая его в себя. Каждое ее движение было пропитано гипнотической негой. Эйрион глухо застонал, задохнувшись от хлынувшего потока ощущений. Его рука сама собой взметнулась вверх, зарываясь пальцами в ее мягкие локоны, удерживая ее голову. Каждый вздох Эйриона был прерывистым и хриплым, а его пальцы, до этого лишь слегка касавшиеся прядей на ее затылке, судорожно сжались, вплетаясь в волосы с силой.       Даэлла продолжала двигаться в своем размеренном ритме. Её губы и мягкое тепло дыхания доводили его до исступления. Низкий, сорванный стон вырвался из его груди, теряясь в тишине спальни. В этот момент последняя плотина рухнула: горячая, обжигающая волна высвобождения сорвалась с его поводка, заполняя ее целиком и неудержимо. Он излился в нее глубоко и жадно. Эйрион замер, часто дыша, чувствуя, как по телу прокатываются последние волны дрожи. Его рука ослабла в ее волосах, а пальцы безвольно скользнули вниз, оглаживая влажную кожу плеч. Пот блестел на его плечах и пересеченном шрамом лице. Он медленно повернул голову, переводя взгляд на Даэллу. Она приподнялась на локте, глядя на него затуманенными глазами. В ее взгляде не было ни привычного презрения, ни капли раскаяния.       Не сказав ни слова — слова сейчас казались жалкими и ненужными звуками, способными разрушить хрупкую ночь, — Эйрион протянул руку. Его длинные пальцы бережно коснулись ее щеки, очерчивая скулу, а затем скользнули ниже, заправляя влажную прядь волос ей за ухо.       Даэлла не отпрянула. Напротив, она подалась навстречу этому касанию, прижимаясь щекой к его ладони, словно домашняя кошка, ищщая тепла. Мягко потянув ее за собой, Эйрион помог ей лечь рядом, устраивая ее голову у себя на груди. Его рука обвила ее обнаженную талию, притягивая вплотную, укрывая от прохладного ветра меховыми пледами и шкурами. Тепло его тела сливалось с ее собственным, растворяя остатки тревог.       Время потеряло всякое значение. Даэлла лежала неподвижно, устроившись щекой на его широкой вздымающейся груди. Ей казалось, что если она закроет глаза, то растворится в этом тепле окончательно.       Эйрион не смог уснуть. Его рука, покоившаяся на ее обнаженном плече, бессознательно и монотонно чертила легкие круги по прохладной коже, чувствуя каждую дрожь. Он смотрел в потолок, где плясали умирающие тени от пепла.       «Ты должна была ненавидеть меня», — подумал он, и эта мысль прозвучала в тишине спальни как приговор».       Внутри него бушевало странное, непривычное состояние. Он жаждал сломать её, подчинить своей воле, растоптать гордость.       Сломать её не удалось — да и как сломать то, что не гнется, а врастает в тебя намертво?       — Ты дрожишь, — его голос прозвучал тихо, хрипло, разрезая густую тишину комнаты.       Даэлла чуть шевельнулась на его груди, приоткрыв глаза. Её пальцы, до этого безвольно лежавшие на его животе, слабо сжались на коже, цепляясь за него с бессознательной цепкостью.       — Не холодно, — тихо ответила она, и её голос прозвучал непривычно мягко, почти беззащитно.       Эйрион ничего не ответил. Лишь сильнее прижал её к себе, натягивая тяжелые меховые шкуры выше, до самых плеч, укрывая их обоих от проникающего сквозь камни ночного холода. В комнате стоял удушливый запах терпкой истомы, которая неизбежно сопровождает изнуряющую страсть. Огонь в камине давно опал, превратившись в груду багровых, тлеющих угольков, которые лишь изредка плевались искрами, выхватывая из темноты то острый изгиб брови Эйриона, то бледную, синеватую линию вен на внутренней стороне запястья Даэллы. Эйрион лежал на спине, чувствуя, как каждая клеточка его кожи словно пропитана присутствием этой девушки. Раньше постель была для него лишь местом забвения или очередной точкой доминирования, грубым инструментом снятия напряжения. Он ощущал каждый миллиметр соприкосновения их кожи — от тяжести ее бедра, закинутого на его ногу, до легкого, почти невесомого прикосновения прядей, щекотавших его подбородок.       Её пальцы, снова совершено бессознательно, слегка царапнули кожу на его груди — едва заметное движение, в котором не было ни агрессии, ни страха. Просто поиск опоры в темноте. Эйрион перехватил её запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг ее тонкой руки неожиданно мягко, без прежней жесткости. Он поднес ее ладонь к своим губам и медленно, почти благоговейно коснулся горячими губами внутренних костяшек пальцев, оставляя влажный след на коже. Даэлла вздрогнула от этого неожиданного жеста, но руку не отняла. В темноте их взгляды встретились.       — Ты ненавидишь меня еще сильнее прежнего? — его голос прозвучал едва слышно, затерявшись в складках подушек. В этом вопросе была лишь странная уязвимость, которую он никогда никому не показывал.       Даэлла медленно покачала головой на подушке. Её волосы зашуршали по меху.       — Нет, — произнесла она тихо, и этот ответ прозвучал страшнее любой ненависти.       Она действительно больше не ненавидела его так, как раньше. Или, во всяком случае, эта ненависть теперь была отравлена чем-то иным, липким и неразрывным. Они были вырезаны из одного камня, скроены из одной проклятой крови.       Эйрион глубоко, прерывисто вздохнул, притягивая ее ближе, так что их тела снова слились в единое целое, не оставляя между ними ни единого дюйма холодного воздуха. Его пальцы, все еще лениво чертившие круги на ее обнаженном плече, вдруг замерли, а затем изменили характер движений. Оглаживания стали более чарующими, целенаправленными, скользящими вниз по изгибу спины и устремляясь к бедрам. Тяжелое тепло его тела, прижимавшегося к ней в темноте, перестало быть просто уютной защитой от холода — оно наливалось новой, настойчивой силой. Даэлла слабо вздохнула, чувствуя, как этот медленно разгорающийся жар проникает сквозь остатки тумана.       — Эйрион… — её голос прозвучал тихо, хрипло, лишенный прежней твердости. В нем не было гнева, лишь растерянное замешательство.       Он не ответил. Нависший над ней в полумраке, он прижался губами к ее плечу, оставляя влажный, обжигающий след, а его рука уже уверенно и властно скользнула между их телами. Инстинктивное сопротивление пробудилось в Даэлле с запоздалой, тяжелой заторможенностью.       — Не надо… оставь… — пробормотала она, слабо качнув головой на подушке и пытаясь оттолкнуть его плечо ладонью, но рука вышла тяжелой, бесславной, соскользнув по его груди без всякого сопротивления.       Эйрион лишь глухо и коротко выдохнул в темноте, перехватив её слабую руку и прижав запястье к мягкому меху шкур над её головой. В его фиалковых глазах не было злобы — лишь непреклонный голод человека, который распробовал запретное и уже не намерен отступать. Его губы накрыли ее рот в глубоком поцелуе, стирая любые дальнейшие возражения. Даэлла попыталась отвернуться, задохнувшись под этим тяжелым, властным напором, но пальцы Эйриона надежно и неподвижно удерживали её запястье в ловушке над головой. Каждое его движение было пропитано нарастающей, отчаянной жаждой. Он чувствовал, как под его ладонями её тело всё еще сохраняет эту податливую, убаюкивающую мягкость, но в то же время отзывается на каждое прикосновение с острой, обнаженной отзывчивостью. Даэлла ненавидела собственную податливость — то, как её тело предательски отвечало на прикосновения, находя в этой безумной страсти извращенное, мучительное утешение. Разум принцессы отчаянно цеплялся за уходящие крохи протеста, слабый шепот застревал в горле.       Эйрион оторвался от её губ, переводя сбивчивое, горячее дыхание. Его пальцы скользнули вниз по её шее, ключицам, заставляя кожу покрываться крупной мурашкой, и остановились на бедре, властно разводя его в стороны. Она судорожно вздохнула, попытавшись свести колени, но его бедро уже тяжело и властно клином врезалось между её ног. Его пальцы нащупали влажный вход, неторопливо и властно исследуя ее тело. Легким, круговым движением он провел по чувствительному бугорку, заставив Даэллу судорожно вздохнуть и выгнуться навстречу прикосновению. Не давая ей опомниться от накатившей волны жара, он погрузил в нее два пальца, двигаясь плавно и глубоко. Остатки сопротивления мгновенно рассыпались в прах. Тело Даэллы прошибла ослепительная, сладкая судорога, из горла вырвался тихий, сорванный стон, а её пальцы разжали простынь.       Эйрион не оставлял ей выбора, стирая грань между насилием и страстью, между ненавистью, которую она лелеяла годами, и тем исступленным жаром, что неумолимо плавил остатки её гордости. Движения его пальцев стали быстрее, подчиняя себе её тело с безжалостной методичностью, пока Даэлла окончательно теряла способность различать, где заканчивается её ненависть и начинается исступленное, слепое желание. Он не собирался дарить ей легкое, рассыпающееся искрами забвение.       Убедившись, что она полностью растоплена и податлива, Эйрион вытащил пальцы. Тяжело дыша, он свободной рукой нащупал свой напряженный до предела член, пару раз резко и сильно провел по нему ладостью, смазывая влагой, и, приподняв её бедро, одним неотвратимым движением вошел в Даэллу до самого основания. Она шумно ахнула, втягивая воздух, когда их тела вновь слились в единое целое. Эйрион замер на секунду, задохнувшись от обжигающего тепла, а затем начал двигаться. Ритм, заданный Эйрионом, с каждым толчком становился все более глубоким и неистовым, разрывая тишину замковой спальни на отрывистые, тяжелые звуки. Каменные своды поглощали глухой стук деревянного изголовья о стену, шуршание тяжелых мехов и сбивчивое, жадное дыхание.       Даэлла оказалась полностью в плену этой чувственного марева. Голова её откинулась назад пока её тело бессознательно выгибалось навстречу каждому его жесткому пассу. Одурманивающий туман смешался с чистым наслаждением, превращая попытки оттолкнуть его в бессильные движения. Её тонкие пальцы цеплялись за его широкие плечи, ногти с силой впивались в натянутую, покрытую испариной кожу, оставляя багровые следки, но этот жест казался скорее попыткой удержаться на краю пропасти, чем попыткой освободиться. Эйрион нависал над ней, тяжело упираясь ладонями по обе стороны от её головы. Мышцы его спины и рук перекатывались тугими узлами, влажное от пота тело блестело в скупом, умирающем свете углей. Каждое движение Даэллы, её тихие, срывающиеся на шепот стоны и непроизвольные сжатия обжигающих плоть мышц доводили его до грани полного самообладания. Он сознавал её слабость, слышал слабую, почти недетскую мольбу в начале, но этот кратковременный протест лишь сильнее распалял его нужду, требовавшую подчинения и заносчивый пыл.       — Даэлла… — сдавленно, сквозь сжатые зубы прохрипел он, когда скорость их движений достигла изнуряющего предела.       Он нащупал её пальцы, переплетая свои согнутые костяшки с её бескровными ладонями, и со всей силой прижал их к кровати, заставляя смотреть прямо на него. Волна очередного, ослепительного пика накрыла Даэллу внезапно и беспощадно. Судорожный, прерывистый вдох застрял у неё в горле, всё тело натянулось как струна, а перед глазами вспыхнули искры. Чувствуя, как она содрогается под ним в сладкой, бессильной судороге, Эйрион сделал несколько последних, глубоких толчков, выгибаясь телом и теряя контроль над собственным разумом. Горячий, ослепительный поток заполнил её нутро, заставив его замереть над ней, рухнув на её грудь и уткнувшись лицом в сгиб её шеи, пока их сердца колотились в едином, безумном тактe.

***

      Утро вступало в свои права медленно и неохотно. Туман, поднявшийся с океана, плотным саваном окутал базальтовые кручи, скрадывая границы между небом и беснующейся внизу водой.       Даэлла очнулась первой. Одурманивающее действие настоя полностью рассеялось, оставив после себя лишь тяжесть в затылке, сухость во рту и глухую, непрекращающуюся ломоту во всем теле. Вместе с возвращением абсолютной ясности рассудка на нее обрушилась вся тяжесть произошедшего. Каждая деталь этой бесконечной ночи — лихорадочный жар, едкий запах настойки, шорох сбрасываемых на пол шкур и её собственное, предательское беспамятство — вспыхнула в памяти. Она лежала, не шевелясь, боясь сделать даже глубокий вдох. Тяжелая, горячая рука Эйриона все так же покоилась на ее талии, прижимая ее спиной к своей широкой груди. Его мерное, ровное дыхание шевелило пряди на ее затылке. В этом невольном обнимании не было вчерашней страсти — лишь глухая, собственническая хватка человека, привыкшего удерживать то, что считает своим.       Даэлла медленно перевела взгляд на свои руки, лежащие на простыни. На коже запястий четко проступали багровые пятна от его пальцев — наглядное свидетельство ее беспомощности и его торжества. Гордость, которую она с таким трудом питалась нести на себе, сейчас казалась растоптанной и выброшенной прочь. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, взялась за его тяжелое запястье и попыталась сдвинуть его руку с себя. Движение не осталось незамеченным. Дыхание Эйриона за спиной мгновенно сбилось. Он не спал — или, по крайней мере, проснулся от первого же ее жесткого импульса. Его хватка на ее талии не ослабла, а, напротив, стала чуточку сильнее, удерживая ее на месте.       — Не дергайся, — прохрипел он ей в затылок. Голос его был сухим, севшим после ночных стонов и криков, но в нем уже отчетливо слышались привычные властные нотки.       — Пусти, — тихо, но со стальной твердостью произнесла Даэлла, не оборачиваясь. В ее голосе больше не осталось и следа той мягкой, пьяной податливости, что отравляла ее речь ночью.       Эйрион медленно приподнялся на локте, и тяжелое меховое одеяло сползло с его обнаженных плеч. На его груди и шее темнели свежие царапины, оставленные ее ногтями. Он молча смотрел на ее профиль — на плотно сжатые бескровные губы, на упрямо устремленный в каменную стену взгляд. Морок ночи полностью развеялся. Эйрион медленно разжал пальцы, позволяя своей руке соскользнуть с ее талии.       Даэлла не стала медлить ни секунды. Превозмогая ноющую боль в мышцах и глухое головокружение, она сели на краю кровати, спиной к нему, и судорожно подтянула к груди тяжелое меховое покрывало. На бледной коже спины и шеи отчетливо алели свежие следы его губ и пальцев — явные, неопровержимые знаки прошедшей ночи, от которых её обдало волной тошнотворной стыда и ярости. Она смотрела на разбросанные по полу вещи: смятое шелковое платье, разорванную шнуровку корсета, перевернутый кубок, из которого вчера капало отравленное пряным отваром. Каждая деталь обстановки казалась теперь смертельным оружием, направленным ей в сердце.       За спиной раздался шелест шкур. Эйрион поднялся с постели, совершенно не заботясь о своей наготе. На его широких плечах и груди темнели глубокие царапины, но в его движении не было ни тени смущения. Он подошел к столику, налил в серебряную чашу остывшей воды из кувшина и сделал несколько жадных, долгих глотков.       — Можешь сколько угодно разглядывать стены, Даэлла, — произнес он, и его голос, хотя и оставался сухим, обрел привычную, ядовитую иронию. — Но то, что произошло здесь, не смыть никакой водой. И никакие твои проклятия этого не изменят.       Даэлла медленно повернула к нему голову.       — Ты воспользовался дрянным снадобьем, чтобы получить то, что никогда не досталось бы тебе по праву, — произнесла она, и ее шепот прорезал тишину комнаты остро, как лезвие валирийской стали. — Ты поступил как вор и трус, Эйрион. Не мни себя победителем. Ты лишь доказал, что без яда и силы не способен взять ничего.       Эйрион замер с чашей у губ. Его ноздри расширились, а взгляд на мгновение вспыхнул той самой безумной яростью, которая делала его грозой двора. Он медленно опустил кубок на стол с оглушительным звоном и в два шага сократил расстояние между ними, нависнув над ней.       — Вор? — выплюнул он, наклоняясь к самому ее лицу так близко, что она снова ощутила знакомый запах его кожи. — Перестань врать себе, принцесса. Зелье лишь сняло с тебя твою лживую спесь. Ты жаждала этого не меньше моего, и твои крики слышала вся башня. Ты принадлежишь мне по праву крови и огня, и теперь ты будешь помнить об этом каждый раз, когда станешь смотреть на меня за столом.       Даэлла не отшатнулась. Напротив, она гордо вскинула подбородок, встретив его удушающий взгляд.       — Я буду помнить только одно, — отчеканила она, вставая с кровати и плотно заворачиваясь в мех. — Что дракон, которому приходится одурманивать свою жертву, чтобы согреть постель — не более чем корчащий из себя повелитель пламени, — рука его дернулась, будто он хотел схватить ее за шею и закончить начатое, но он сдержал порыв. — Убирайся, Эйрион, — бросила Даэлла, не поворачивая головы и выпрямляя спину так ровно, словно на ней снова был стальной корсет. — Прочь из моих покоев. Видеть тебя не могу.       Эйрион не сделал ни шага к двери. Вместо этого он медленно потянулся к креслу, где лежал его брошенный накануне шелковый камзол, накинул его на широкие плечи и с неспешным, почти демонстративным изяществом уселся на край тяжелого дубового стола. На его губах снова заиграла ядовитая ухмылка.       — Убираться? Из собственных покоев? — он издал тихий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Ты, похоже, всё еще пребываешь во власти травяного тумана, моя дорогая женушка.       Даэлла резко обернулась.       — Это моя башня и моя спальня. Наш брачный союз — лишь формальность, продиктованная волей короля, и ты прекрасно об этом знаешь. Ты не имеешь права находиться здесь без моего позволения.       Эйрион подался вперед, опираясь ладонями о колено, и его взгляд стал тяжелым, как литый свинец.       — Волей короля мы нарисованы в однои браке и свячены перед септонами, Даэлла. Мы — муж и жена. По законам Вестероса и по праву это ложе принадлежит мне ровно в той же мере, что и тебе. Делить его с тобой — не просто мое право, это моя обязанность. И отныне эти покои — мои. Я буду приходить сюда тогда, когда посчитаю нужным, спать на этих шкурах и брать то, что принадлежит мне по закону и крови. - он поднялся со стола и сделав шаг к ней, окинул её застывшую фигуру медленным, торжествующим взглядом. — Так что привыкай, жена. Твой личный покой закончился вчера вечером. Теперь мы делим не только замок, но и одну постель — до тех пор, пока смерть или пламя дракона не разлучат нас.       Слова Эйриона потонули в тяжелом гуле. Даэлла замерла, сжимая край мехового покрывала до побелевших костяшек.       — Ты думаешь, что брачные клятвы и пара слов септрона делают тебя хозяином этой комнаты? — ее голос звучал с обманчивым спокойствием. — Ты можешь придать своей прихоти законный вид, Эйрион. Можешь прикрываться именем короля или древними обычаями. Но ты никогда не будешь властвовать там, где тебя презирают.       Эйрион сократил остававшееся между ними расстояние, остановившись в шаге. От него исходило явственное, тяжелое тепло.       — Мешай мою кровь с грязью в своих мыслях, Даэлла, — тихо, почти ласково шепнул он, наклоняясь к самому ее уху. — Но ночью, когда гаснут свечи, твоя гордость сгорает первой. Я видел это несколько часов назад. И я уверяю тебя — я увижу это снова.       Он провел тыльной стороной ладони по ее бледной щеке, игнорируя то, как она резко откинула голову назад. Его прикосновение было недолгим, но в нем прослеживалась уверенность человека, очертившего свои владения и не намеревавшегося уступать. Повернувшись к ней спиной, Эйрион не спеша подошел к массивным резным дверям, ведущим в гардеробную. Он вальяжно сбросил камзол на резное кресло и достал чистую рубаху, демонстративно давая понять, что никуда уходить не собирается.       Даэлла осталась стоять посреди спальной залы, чувствуя, как с каждым мгновением воздух вокруг становился все более плотным и чужим. Даэлла медленно опустила покрывало, позволив ему сползти на пол. Она стояла перед ним полностью обнаженной, бледной и негнущейся, словно призрак давно погибшей королевы, вышагнувший из стен. На её коже, исписанной багровыми метками его недавнего безумия, не проступало больше ни капли смущения. Стыд сгорел, уступив место кристально чистой ненависти.       — Наследие, — тихо сказала она. — Единственное, ради чего король связал нас этой цепью. Ему нужны валирийские младенцы с серебряными волосами и чистой кровью, чтобы закрепить трон. И тебе они нужны, Эйрион. Чтобы доказать отцу, что ты не просто безумный гуляка, а продолжатель рода. - она сделала один медленный, невесомый шаг вперед. — Послушай меня внимательно, муж. Если ты еще хоть один раз притронешься ко мне без моего прямого согласия… Если ты еще хоть единожды решишь подлить мне яд или ворваться сюда, рассчитывая на право силы… Я накапаю в свой кубок лунный чай.       Эйрион медленно развернулся к ней. Насмешливая ухмылка сползла с его лица, уступив место ожесточенному прищуру.       — Ты не посмеешь, — процедил он сквозь зубы. — Убийство плода династии — это измена короне. За такое отправляют в Молчаливые Сестры или на плаху.       — Посмею, — выдохнула Даэлла, и на ее бескровных губах расцвела едва заметная, страшная улыбка. — Я убью твоего ребенка прямо в своем чреве. Напьюсь пижмы, спорыньи и ядовитого корня, вытравлю его до последней капли, даже если изойду кровью и умру на этой самой кровати вместе с ним. Я лишу тебя наследия, Эйрион. Я превращу твоё торжество в гниль.       Эйрион смотрел на нее, и впервые за всё время в глубине его зрачков вспыхнула не похоть и не злорадство, а глухой страх перед той тьмой, что нависла в спальне.       — Ты безумна, — выдохнул он, и его пальцы бессознательно сжались в кулаки.       — Мы оба безумны, Эйрион, — отчеканила Даэлла, подбирая с пола свое шелковое платье и накидывая его на плечи. — Мы одной крови. И если ты решишь превратить мою жизнь в ад, я позабочусь о том, чтобы твой ад стал вечным.       Эйрион несколько долгих мгновений не сводил с неё взгляда. Ни проронив больше ни слова, он резко развернулся, подхватил со стола свой камзол и тяжелыми, подкованными сапогами чеканя шаг, направился к выходу. Оставшись одна, Даэлла еще несколько секунд продолжала стоять ровно, удерживая подбородок высоко поднятым. Но как только звук его шагов окончательно затих в длинных коридорах, силы мгновенно покинули её. Ноги подогнулись, и она тяжело опустилась на край ложа, обхватив себя руками за плечи. Её била мелкая, неудержимая дрожь.