Часть 36. Дворцовый переворот

У Карасева челюсть свело до боли, когда со скрежетом сжал ее, брови свелись к переносице, правый глаз чуть дернулся от переизбытка нервов, заставляющих поехать за ней. Да все его нутро заставляло. Но не делал этого. Нечего было Софье оставаться в городе, пока он Жигалина не прикончит. Тем более рисковать своим ребенком и своей женщиной не собирался. Кудрявый развернулся, идя к машине. Ступни словно приклеивались к побитому асфальту, утяжеляя тело и разгоряченную душу. — Петь, — позвал его Иван Карась, медленно последовав за сыном. — Это по делу. Меньше знает, крепче спит. — Поехали! — рявкнул Петька, усаживаясь в автомобиль на заднее. Слова отца сделали его резче, а движение быстрее, благодаря пришедшей ярости. Здесь только он имел право вообще что-то говорить в сторону Калининой. У отца за его спиной взгляд замер, вместе с телом. Иван Карась, выйдя из тюрьмы, ожидал увидеть после зоны того самого мелкого Петьку, что ему в рот заглядывал с обожанием, но позабыл — сын уже не маленький давно. Правда, для родителей их дети навсегда останутся малышами. Даже если детки ахреневают, командуя старшими. Стоило уже привыкать, ведь это не Карась старший собирается возглавлять группировку, а его чадо. Дело было намечено. Сонька с малышом выслана, находилась в безопасности. Флора была в неведении. В двадцатилетнем разводе с Карасем и в этом была ее зона безопасности. Пацаны нужные Петьки либо подле Жигалина, либо контролировали основные входы и выходы. Ведь недовольство зрело давно, накапливалось. Группировка словно требовала новый ум, не сокрытый старческим маразмом. Не человеком, готовым положить своего без видимого предательства. Только за личное. Не тем, кто устраивает бойню на похоронах. Криминал криминалом, но из ума выживать тоже не стоит. Тогда что же мешало? Внутри всего недовольства и желания другого всегда оставались верные своему старому другу, верные псы, охраняющие покой главаря. Поэтому Петька не мог просто вальнуть. Ему надо было зачистить сначала верных людей Жигалина. Это на себя взял Иван, как человек более старой закалки, имеющий свой вес еще до рождения Петра на этот свет. Старший точно знал, с кем можно было договориться, а кого валить без раздумий. Единственным неизвестным звеном оставался Рыбак. Человек, помнивший Жигалина, исполнявший его приказы. Его списали, как списывают просроченные продукты в магазине, но верность в человеке никто не отменял. Карась точно не знал, где именно носит эту душу сейчас. Толи в тюрьме «Муромаши» в Мурманской области, ставшей домом его родным. Там на пограничье врубили жесткий режим изоляций, слухи оттуда попросту не шли после развала союза, краха логистики да развалов связей меж региональными управлениями. Толи на свободе, залег на дно. Но к Соньке не явился. Сейчас любая тишина настораживала сильнее, ведь старый сиделец знал: все говно рано или поздно всплывет. А тем временем переговоров и тихих расправ Ивана, прямо в золотом коттедже Жигалина, происходило свое. Петька был подле Жигалина вместе с Жориком, бухим Рябой, да охранником. Казак сделал вид, что неосознанно загородил выезд с ворот американским джипом. Костян, Федя и Марат прогуливались по периметру дома, разбалтывая охрану, подкуривая сигареты. Другие братки делали вид, что все как обычно. Стоят у своих машин, семки щелкают, курят, да баб обсуждают. Все как обычно… только все ждали нож в спину. От своих же. Одна сторона шла на вторую, а вторая не подозревала… В случае неудачи дела Пети все было понятно, что надо валить подальше с города. В случае успеха золотой коттедж и все, что было жигалинским, уходит в общак. Становится общим. Авдей и Михей, пачкая мраморные полы своими кожаными остроносыми туфлями, тяжелым шагом передвигались по дому. Пытались незаметно прикрыть, толь подпереть любые ненужные входы и выходы, откуда пойдет охрана, захлопнуть окна якобы сквозняк. Авдей, засунув руки в карманы, подошел к новому телохранителю Полины Сергеевны по кличке Глухой. Глухой, потому что делает вид, что не слышит слез и ругани дочери пахана. Тело он ее хранил ни как Фитиль, а по-простому у двери. Беременная девушка сидела на домашнем аресте, вплоть до родов. Свою судьбу после она не знала. По расписанию и желанию ей приносили поесть, в ванную только с горничной, в сад только с отцом или охраной отца. Все нужные врачи приезжали к ней. Территорию своей золотой клетки она не покидала полгода, за которые живот успел вырасти и округлиться. — Здарова, — Авдей вытянул руку из кармана для рукопожатия. Пальцы были увенчаны золотыми кольцами, одно шло печаткой, на кой был изображен Георгий, второе просто широкое обручальное. На Ленке тут надумал жениться, предложение сделал. И на нее, да на себя кольца вперед паровоза нацепил. Солидный, семейный. — Добрый, — размеренно и буднично ответил Глухой, пожимая руку Авдею. Потрескавшейся, пересохшей кожей ощущая холодок от украшений братка. Что уж удивляться, когда пацан из деревни, едва дорвавшись до бабок, пытается выглядеть богато. Может, у себя в глубинке это сойдет иль для кого другого, а для Глухого он выглядел как индюк напыщенный. Ходит че-то строит из себя. — Ты че забыл тут? Вопрос был достаточно логичен со стороны телохранителя. Это ж коридор хозяйский, дочка хозяйская. Чаще здесь только горничные шныряют и он. Братки посюда не гуляют. — От Михалыча шел, гляжу, а сигарет нет. Стрельнешь? — браток сохранял свое напыщенное спокойствие, показывая опустевшую пачку «Camel», с верблюдом на фоне египетских пирамид. — Стрельну доброму человеку, — Глухой потянулся в задний карман джинс, наклонив голову. Прицепленный к краю джинсы черный обмылок в виде рации без всякого предупреждения, без щелчка вызова выстрелила прямо в уши пронзительным режущим писком. Краем глаза браток уловил, как Авдей оглянулся назад, проверяя словно что-то. Рация визжала, забивая собой эфир, глушилки сработали на территории коттеджа. А потом последовал удар. Удар лег точно в челюсть. Такой короткий, подлый, вложенный всем весом широкого плеча. Авдей бил исподтишка, рассчитывая вырубить Глухого наглухо, но забыл, что перед ним не мальчик для битья. Массивное золото на пальцах лишь сильно рассекли бандиту щеку, заходя на ухо. Глухой покачнулся, голова его отлетела в сторону сильнее. В глазах его на секунду помутилось, инстинкт сработал быстрее мысли. Вместо того чтобы упасть, он утробно рыкнул и, как подобно одному медведю, кинулся на другого медведя. Тяжелая рация на его поясе в этот самый миг зашлась диким, нечеловеческим писком, забивая весь этаж пронзительным визгом сильнее. — Ах ты сука!.. — выдохнул Авдей, стокилограммовая туша Глухого врезалась в него, сбивая дыхание. Они повалились, покатились по скользкому мраморному полу. Глухой, ослепший от ярости и заливающей глаза крови, подмял Авдея под себя. Руками махал, пока второй не дотянулся до пушки под поясом, с надетым глушителем. Который еще Петька обозвал презиком. Но сам Карасик, по-видимому, не особо этими презервативами пользовался. Пуля вошла в живот Глухому, он закашлялся и повалился с Авдея. Браток вылез, недовольно кряхтя, оттащил Глухого в ближайший темный угол, вытащив ключи от дверей Полины. Авдей встал спиной к двери, скрестив руки в замок, с важным видом. Тем временем внизу, как спускаться по винтовой лестнице, в бассейне до Жигалина не доходило, что это все не пьяные игрища братков и авторитета, а перемешанный с хлорной водой переворот. Переворот, из которого старое тело выплывет с кровавой дыркой на лице. Пол был весь залит брызгами жидкости, легко можно было поскользнуться. В скрытом от чужих лиц бассейне, прилегающего к сауне, основной свет исходил лишь от синеватой подцветки по периметру потолка и самих ламп под бассейна, погружая всех в полумрак. Петька в одних черных боксерах, мокрый с ног до корней кудрей, держал под собой надувную куклу, чуть наклонившись, как перед прыжком. Жигалин так же в трусах, седые мокрые волосы зачесаны назад, не ему уж было мериться своим дряхлым торсом с молодым жилистым Карасиком. Цепь свисала с шеи, черные узоры в виде восьмиконечных звезд украшали под ключицами. Знаки, что набивались строго не каждому, за них спрашивали там, за решетками. Они символизировали, как Сергей жил только по воровским законам, игнорируя указки государства. И правда для него они были словно не писаны. — На старт! — отдавался эхом в стенах развязный под влиянием алкоголя ба Жорика, взмахивающего перед ними рукой. — Внимание! Марш! Карась и Жигалин плюхнулись в воду, с характерным всплеском, прямо верхом на надувных куклах для секса. Резиновые девки с размалеванными губами всплыли из-под мужского веса, перевернулись, болтаясь на поверхности, пока те пытались за них уцепиться. Мокрые руки скользили со скрежетом об резину. Жигалин пытался перевернуть одну из них, заодно и перевернуть нормально себя. Петька налег на свою собственным весом, начиная грести руками. И все это под пьяную поддержку Жорика, стоящем в одном халате. Пока старик разбирался с куклой, Карасев как рыба в воде, запыхаясь, проплыл бассейн верхом на резиновой бабе для ебли. — По-бе-да! — по-мальчишьи радостно засмеялся Петя, вылезая из воды. — А кто победил?! Петя победил! Сергей Михалыч! Сергей Михалыч?! Ряба, голый по пояс, с тюремными наколками на груди, накинул на старые плечи мужика шелковый расписной халат Гуччи. — Призы? — хрипло спросил старик. — Погоди. Победитель определится в нашем финальном этапе нашей олимпиады. Карасев сидел на одной из кукол, смотря на Жигалина исподлобья, волком. Волосы облепили его голову. Парень сплюнул под ноги проходящему старикашке. — Че, Петюня, руками махать — это одно! Щас мы проверим, как ты трахаться умеешь! — О! — вырвалось удивленное из грудной клетки, сквозь мокрую кожу. Уж в этом-то деле он был мастер, вон даже Соня скоро родит — верное подтверждение его умений. — Сергей Михалыч, я еще не столько выпил! — и заржал более зловеще, раскрывая широко рот, зажмуривая глаза. Размыв границы, где он уже не был в подчинении. — Ну, так выпей, — бросил Жигалин, наливая себе стопку водки. — А в чем соревнование? — спросил Ряба и пожалел тут же. — Все разбираем кукол и жарим их по полной! В ответ лишь два непонимающих лица и одно перекошенное от ненависти. Жорик переглядывается с Петькой, поднявшимся к столику к бухлом и закусоном. Оба знали, зачем они тут, к чему все это приведет… — Вы че, братва? Резиновых никогда не драли? — не унимался Жигалин. — Честно признаться, Сергей Михалыч, не приходилось! Все как-то живое было! — коньяк обжог горло Карася. Плавки тянуло вниз под тяжестью от воды, а капли текли по торсу. В памяти тут же всплывает образ Соньки, неважно в чьем она была — он хотел любую. Образ этот давит прямо в нижнюю часть, вспоминая об прикосновениях ее пухлых губ, спускающихся туда. Возбуждение к любимой перемешалось с острой злобой к старому маразматику. — Давай, разбираем баб и погнали! Петрючо, я в тебя верю! Но ни один из братков не послушался, стояли, смотрели на него. — Ну че вы, ослы, встали?! Петя единственный взял нужную резиновую куклу, перевернул, засовывая со скрежетом руку ей прямо в задницу, обхватывая пальцами рукоять холодного огнестрельного оружия. — Че ты в жопу-то полез? — с грохотом поставил рюмочку на столик Жигалин, начиная уходить спиной к Петру. — Не камельфо, а поговорить? — Вы извините, Сергей Михалыч, что без прелюдии, — голос Карася прозвучал по-холодному остро. — Гандончик, — проговорил Жигалин, смотря на него, качая головой. — Кончай его, Петрючо. Да домой поехали. Фитиль, харкая кровью на зеленые лопухи, даже не пытался подняться. Его единственный открытый глаз, залитый темным глянцем, с трудом сфокусировался на старом хозяине. Парень все слышал. Посмотрел мимо Жигалина на Петю, потом на Жору. В этом взгляде не было просьбы о пощаде. — Завтра ты его, — прошептал Фитиль, обращаясь к Пете. Перед глазами пронесся образ Фитиля. А ведь он говорил… лежит там где-то в сырой земле, как псина… Тот, с кого все началось… Как в воду глядел. Но не было сейчас времени жалеть о былом, реветь. Карасев из двух зол — погибнуть или самому вальнуть — выбрал второе. Сейчас к Фитилю и старого положат. Ровно тогда палец вдавил в курок, пуля вышла со громким хлопком, залетая прямо в глазницу Жигалина, который на тот момент повернулся. На вылет. Без шанса. Тело бывшего авторитета пало на мокрые доски. Кровь залила рану. Охранник, дрыхнувший на стуле, пьяный подорвался. Тогда и словил сразу несколько новых пуль с рук Карася. Жорик и Ряба достали из-под кучи резиновых баб спрятанные автоматы, разглядывая труп Жигалина издалека, начали шнырять дальше по коридору, выведывая обстановку. Кровь кипела, забила по ушам, дыхание участилось. Вода помутнела, забурлила, рождая собой пену. Стоило ей разойтись под непонимающим взглядом Карасева, показывая ему картину, спрятанную под слоем прозрачной жидкости. На скамье, окруженной листвой, склонив голову вниз, сидела девушка в белом. Лицо ее было скрыто белой вуалью, но можно было разглядеть светлые локоны под ней. Платье же было не просто белым, оно было свадебным. В пальцах держа маленький букетик. Муть показывала скрытый от людского сад, где сидела, дожидалась кое-кто его. Верой и правдою. Как что-то невинное… Невинное, увенчанное скоро будет золотой короной, цена кой может довести до смерти. Золото лишь окровавленное может быть. Смерть Жигалина возвела Петра в вершину власти. Те, кто следовал за ними, были на стороне победителя. Остальные недовольные могли получить лишь пулю в лоб. Старые авторитеты признали в Карасеве главаря. А Полина теряла ночью не только отца, но и все, чем владела за свои годы… Все, что ей дал отец. И обретала полную свободу, с сумкой вещей и денег. Беременная, вынужденная покинуть город и страну, в надежде, что ее малышка в чреве не познает ужасов Владимира. Ее маленькая будущая Екатерина… Кою явно не втянуть в войну против будущего ребенка под сердцем у Софьи Алексеевны.