Часть 35. Так будет лучше

Серебряный «Мерседес» W201 шел ровно по трассе М-7 «Волга». Престижный, породистый, компактный немец управлялся в тонких пальцах и длинных ногах Калининой. Ехала строго по разрешенной скорости, не обгоняя никого. Шеи к нему из отечественного автопрома сворачивали. Там, где трасса не могла похвастаться идеально ровным асфальтом, его подвеска и конструкция позволяли лететь. Пока Калинина за рулем вела авто, Карасев сидел на сиденье рядом, практически не смотря на девушку. Отвернулся к окну, высматривая, как поднимаются и опускаются горы, редеют деревья да кусты под влиянием середины осени. Знал: если посмотрит — не выдержит. Так будет лучше… Раньше он учил ее водить, сам вез ее, сидел рядом, касался колена, дышал на ухо… а сейчас как будто на поминки едут. Софья ехала, сжав зубы, чтобы не разреветься, следила за дорогой. Каждым сантиметром кожи ощущалось, как дыра меж ними растет. И это ей было не по душе. И она не понимала, что же произошло? Ведь он так отчаянно целовал дома на днях, нуждался в ее прикосновениях, не отпускал от себя. После встречи с Иваном Петьку как водой обдало. И он вместо того, чтобы прижать ее к себе, закрылся в своем черепе на три замка. В черепной коробке Софьи это сработало катализатором холодной, острой неприязни к Ивану. Бушующие гормоны гудели так, что авторитет Флоры в семье не был настолько пугающим, как раздражал отец Пети. Пришел и начал свои права качать, да любимому ее на ухо шептать. А любимый, как ослина, послушался отца. Сколько бы это продолжалось, пока труба у Карася не зазвонила. Сам просил свернуть к обочине, где стояли две машины: джип «Гранд Чероки» Карася старшего и «бэха» Акула — кого-то из братков. Причину не объяснил… Правильно, зачем объяснять что-либо практически единственной, кто принимает его таким, какой он есть. Принимает его бандитизм. Зачем? Еще ребенка его носит. — Пошли пересядем, по делам надо, — сказал Петя. А в голосе отчуждение. Будто Соня не мать его малыша, а подчиненная. — Я «Мерс» поведу… — тихонько ответила блондинка, повернувшись к нему корпусом. Кудрявый повернулся к ней, с его груди вышел тяжелый, едва ли раздраженный выдох, как ей показалось. Зеленые мужские глаза не смотрели прямо в ее, не смотрели сквозь женское тело. Наоборот, он считал: если посмотрит — увидит, как все хорошее кончается. И дорога со светом в конце туннеля окажется короче некуда. — Костян отгонит, — отрезал парень. Дверь немца с громким хлопком закрылась за ним, оставляя беременную в тяжелой атмосфере внутри. Иван Карась оценивающе проводил взглядом по строгим линиям компактного «Мерседеса». Раздумывая, насколько восемнадцатилетняя студентка заслуживала такую машину? Разумнее было задарить украшение, дорогую побрякушку, девку с правильной кровью порадовать. Но у сынка его, в действительности, был размах, и фонтаном бился бандитский романтизм к любимой. Костян обошел «Мерс», открывая дверь для Соньки, выпроваживая по «культурному» из машины. И вот она одна. Всегда неразрывно с Петей. За Петиной спиной она чувствует, что опора уходит. Все те, кто защищал, лишь за связь с Карасем, за то, что она своя, — чужие. Агрессия не приходит, кровь не бурлит, хочется согнуться в животе и зареветь от беспомощности. Ни один этот козел не признается, что же происходит. Правильно Танька говорила, морды бандитские злые. Калинина желает каждому испытать на собственной шкуре то же самое. Пусть передохнут все. Ей-то что? Петр ведет ее к черной «Акуле», кажущейся уж не такой хищной и злой по сравнению с ним. Рука его будто лежит на талии, но невесомо при этом. Не прижимается, как раньше, словно для виду. Желваки ходят ходуном на мужском лице. А она не понимает. Мир размывается перед глазками большими. Все чужие. Абсолютно. Она одна. Нету никого. Внутри все готово рваться. Единственное, что ребенок жив. Малыш силен в ее чреве. Готовый бороться за свою жизнь. Петя провожает к заднему сиденью «Акулы», открывает перед ней дверь. Как обычно, но не так, как обычно. — Садись, я щас тоже, — голос его звучит над ее ухом, ставшим чувствительнее к любому шороху. Софья смотрит на него снизу вверх, пытаясь заполучить хоть немного мужского тепла. А он не смотрит, лишь подталкивает сесть внутрь, вдыхая слабые ноты ее парфюма… Такого родного. Последнего, что он мог чувствовать в жизни… В могилу ляжет с ним и криминалом. С чем родился, с тем уйдет. А та жить будет. Ребенка его воспитывать. Одна. Может, найдет себе кого после Карасевой смерти, пока в гробу остатки будут помнить прикосновения ее. За рулем в «бэхе» сидел Ослик, один из новых в банде. Это он, выслуживаясь перед Петей, проворачивал аферу с «Мерседесом» «Волчком» Полины Сергеевны… Петя ему доверял… Ибо все остальные самому Карасю нужны были, пока на молодого братка не подумали бы. Софья в машине головой вертела, смотря, как Петя ее обходит, как каждый шаг будто вибрацией отдается по нервной системе. И вот на место рядом, место кудрявого, что ожидала Софья, приземлилась сумка. Глаза у Сони расширились от накатанного ужаса, а по телу пошла дрожь. Замок щелкнул. — Петя! — Она потянулась к дверной ручке. Закрыто. Дверца немца заблокировалась, машина заведена, готовая двигаться. Девушка оборачивается судорожно назад, тяжело дыша, в заднем окне фигура любимого отдаляется. «Мерседес» «Бэби-бенц» остается как знак любви. Бедный, несчастный среди мужчин в черном. Она готова по кожаному креслу карабкаться наверх, лишь бы докричаться. Но бесполезно. Машина трогается. — Петь! Останови! Останови колымагу! — Софья Алексеевна, — пытается перекричать браток. Пока она как в бреду кричит одно и то же, в истерике начиная лупить по салону авто. — Останови! Сука, останови! — Нельзя! Приказ Петра Ивановича! Слезы ручьями залили лицо, утекая куда-то вниз, нос заложило, слабость накатывала сильнее… В хрупком теле что-то ломалось. Не мог же Петька так с ней. Он же обещал… Софья не слышала ничего, даже как из спортивной сумки выглянула пушистая голова Маркиза, с огромными зрачками, заплывшими по всему глазному шару. Карасев позаботился о всех своих домашних, опустошив свою съемную квартиру. Теперь там была кромешная тишина, напоминающая о былом счастье в тех стенах. — Петя… — задыхалась в собственных слезах Соня. — Куда? Куда нахуй ты везешь меня? — Не могу сказать, — пожал плечами парень. — Петр Иванович приказал… Тогда Калинина истеричным, сорвавшимся голосом завопила сильнее, подавшись вперед, пальцы ее вцепились в кожаную куртку братка с такой силой, несвойственной ей самой. Ослик, крякнув, отцепился от девушки, пытаясь не причинить боль. — Пошел нахуй твой Петр Иванович! Падла! — откинулась на сиденье Софья, подтирая сопли. Маркиз выполз из спортивной сумки прямо на колени к хозяйке. Уши его были прижаты к голове, а шерсть встала дыбом, делая животное в два раза больше. Она чувствовала по своим бедрам, сквозь импортный спортивный костюм «Адидас» с перламутровым напылением, отросшие когти кота, которыми он искал опору, его тепло, тяжесть. Пушистый пытался поддержать хозяйку, обнажая клыки, защищая при этом ее плоский животик. И когда браток взглянул в зеркало заднего вида, Маркиз зашипел, выгибаясь дугой на него. Браток привез заплаканную Софью, прижимающую к себе кота, к черту на кулички. В типичное садовое некоммерческое товарищество, где осенью домики уже стояли пустыми, из них, уберегая от воров, вынесли все ценное. Об асфальте ничего тут не знали, а ограждался весь СНТ от дорог и леса покосившимся деревянным забором. Идеальное место спрятать человека, ибо если за ними придут, то придется бороться с железными скрипучими воротами, объезжать все дома, коих штук триста. Вокруг тишина, только редко начинает лаять собака охранника, лежит листва, шепчет что-то лес, когда ветер проходит сквозь ветви. Соня пыталась запомнить повороты, в которые они заезжали. Дом представлял собой деревянное двухэтажное сооружение, с мансардной крышей, издалека казавшейся круглой, и пристроенной к нему верандой с окнами в белых рамах. По всему дому вверх поднималась, расползаясь летом, зеленая лиана, сейчас лишенная цвета и листьев, только голые ветви. — Я беременна, идиот! — сквозь зубы, по-злому, зашипела блондинка, сама готовая на дыбы подняться. А Ослик знал: если нагрубить в ответ, да Карась выживет, пальцы переломать может. — Домой меня вези! — Не могу, — парень развернулся корпусом назад, выглядывая между сиденьями своей лысой башкой. — Софья Алексеевна, повторяю в десятый раз, нельзя вам домой. Вы поживете временно тут. — Временно только беременна! Я не пойду туда! Где этот? Решил от меня так избавиться? Браток посмотрел на забор, словно раздумывая, за что ему все это, балансировал на грани. — Я печку затоплю, дом нагреется. Как вы выражаетесь, «этот», если помрет, то вам из города валить придется. А пока мы сидим здесь, ждем новостей. Слова Ослика прозвучали достаточно грубо, залетая в Софью как пули. Дверь немца хлопнула, он оставил ее одну, лишь на миг. Одну в своей тяжелой тишине. Что значит помрет? Агрессия покинула тело, заставляя трястись, согнувшись и уткнувшись лицом в шерсть кота, обвивая того руками. Ей захотелось сразу вернуться в детство, стать маленькой девочкой, которая думала, как съесть на конфету больше из вазочки на столе. Только лишь бы не думать, что станет беглянкой из родного города, потому что любимого убили. Так Калинина не до конца осознавала действительную угрозу расправы над ней и мини-Карасиком в животике. Только накатывающий страх, что увидит Карася в гробу. А возможно, даже не увидит, не сможет прийти на похороны, поцеловать в последний раз, потому что надо бежать. Братку пришлось аккуратно вытягивать из автомобиля ослабшее, трясущееся тело, с красным опухшим лицом, прижимающее к себе кота. Соня не шла сама, она плела ногами, с закрытыми глазами, пока вел ее парень. — Макароны по-флотски кушаете? — спросил Ослик, с долей жалости в голосе. Комната для блондинки нашлась на втором этаже, на который вела экстремальная деревянная лестница, по которой спускаться только спиной, крепко держась за грубые перила. Второй этаж от первого отделялся тяжелым люком, что закрывался с той стороны. Она была обычной, со старыми кроватями с лакированными изголовьями, и столом меж ними, где стояла лампа, видавшая СССР. На окнах занавески, которые браток сразу задвинул во всем доме напрочь. Черная хищная «бэха» была спрятана под пыльным навесом, за домом, чтобы не привлекать внимание. И пока браток внизу топил печку, чья труба проходила сквозь именно Сонину комнату, она стояла посреди всего этого, не выпуская Маркиза. Единственное, что оставалось с ней. А на улице уже темнело. Когда она нашла в себе силы открыть сумку, чтобы посмотреть содержимое помимо кота, горло стянуло. Сумка была наполнена ее любимыми вещами, под которыми усердно Карасев спрятал пачки денег, закрепленные резинкой. Все, что у него было. В других отделениях — документы Сони, их фотоаппарат, который он однажды принес домой, и фотки, сделанные на него же. Все, что сделал и делал Петр, — было ради нее. Оставляя за собой мокрый денежный след. Он думал, что спасает, уводя любимую от бандитских переворотов, а сделал только хуже. И себе и ей. Она засыпает разбитая, на холодно-белых простынях, под теплым одеялом и покрывалом, сжимая в ладони фото Карасева. Всем умным людям было понятно: оставлять в живых кровного наследника убитого — себе дороже. Ибо это мог родиться мальчик, что может вырасти и прийти к твоим детям за их и твоей головой. Либо раздавят тебя, либо ты их. Ни Софья Алексеевна, ни Полина Сергеевна не осознавали этого так глубоко, так остро. Все зависело от одного: какой из мужиков убьет первее второго? Петр Иванович Жигалина или Жигалин Петра. Если ляжет первее Петя, то Жигалин раздавит Ивана следом и захочет вкусить крови младенца в чреве Софьи. Если Жигалин ляжет от рук Карасева, то Карасеву придется стереть Полину в порошок, дабы малышу в чреве Софьи никто не мстил… Выстрелы звучали где-то далеко в сумраке Владимира, пока царство Морфея окутывало блондинку. Карасев отбросил сентиментальность, кровь ударила по голове адреналином. Схуяли он должен смириться с чем-то, благородно отдать Соньку, если вдруг помрет, другому? Да, из могилы выползет, но не позволит. Он собирается жить, жениться, растить детей и подобно наркоману в ломке целовать ее. Софья медленно разлепляет глаза. Она посреди кромешной темноты, выключатель далеко, лампочки в лампе нету. За окном раздается лай собаки. Где-то далеко… Но так отчетливо, что сводит горло, нагнетая сильнее, мурашки расползаются по телу. Лай приближался. Словно сторожевая собака пыталась кого-то отогнать отсюда, пришедшего из лесу. Блондинка приподнялась на локтях, тогда в темноте, в конце коридора, сквозь сквозную комнату, прямо на люке разглядела фигуру. Такую знакомую, высокую кудрявую фигуру, стоящую в конце коридора и смотрящую прямо на нее. Соня пыталась сказать хоть слово, но не могла, все тело замерло. Собака тем временем неслась по дороге, кустам да камням. Звук этот стал ощущаться острее. Следовало бы тоже бежать, прятаться от того, кто стоял там. Кто вышел к людям, обнажая зубы. Но как она могла? После всего, что было между ними, внутри все рвалось к нему. Фигура медленно двинулась. Кожаный плащ на нем зашелестел. Петр преодолел коридор, останавливаясь около кровати, возвышаясь над ней. Софа свела брови к переносице, поджав губы, не в силах сказать что-то. Лай отдавался по стенам дома снаружи, в воротах лесных одна доска была выбита… В груди же разрасталось горячее чувство, пока тело впадало в дрожь от холода. В какой-то степени ей было тревожно. Тревожно, что он молчит. Не касается ее. Страх перед ним не мог полностью поглотить ее, пока внутри все горело по нему. Он же вот… был рядом… стоял над ней… Петр наклонил голову, выражение его лица едва можно было разглядеть. Глаза заплыли темнотой, превращаясь в черные хищные глазницы. Он резко опустился на постель, тяжесть с теплотой его тела обрушилась на Софью. Собаке вне дома было неспокойно, даже агрессивно. Она охраняла свою территорию от чужака лесного. Того, кто правит там, среди деревьев. Своего сородича. Он забрался на нее сверху, сполз вниз, положив кудрявую голову на плоский Сонин живот. Руки его по-свойски схватили за бедра. Дышал тяжело, никак человек… Калинина смогла вырвать одну руку из одеяла, пальцы запуская в кудри Карасева. — Любимая моя… — прозвучал по теплому голос Петра. Соня резко разлепляет глаза второй раз. Ее тело пропускает мучительный быстрый удар. Петра след простыл. Точнее, он был исключительно в голове Софьи. Но… тело помнило его тяжесть, его тепло. Она помнила сон, она тянулась за ним. А вокруг все так же темнота, патрон в лампе отсутствует. За окном до одури лает собака, когда резко ночь пробивает волчий вой. Блондинка, держась за плоский живот, стремительно поднимается. На ней велюровые спортивные штаны, кофта с начесом, теплые носки. Дом прогрет. Она находит выключатель, зажигая одиноко висящую на проводе лампочку. Свет бьет по глазам, заставляя зажмуриться. На старом пыльном ковре следы грязи от ботинок… они тянутся от конца коридора, где стоял Петр… Софа идет по ним к люку, тянет тяжелую доску на себя вверх. Следы продолжаются по лестнице вниз. Она спускается, следуя за ними. Внизу веет прохладой, горит свет… И дверь в дом выбита. Подобно доске в заборе, ведущем из лесу. Страх накатывает на нее, тело леденеет. Собака борется с волком где-то на улице. Едва сразу уловив движение сбоку, она поворачивает голову, а там Ослик. В руках его пистолет. Но самое ужасное — его горло вспорото волчьими когтями. Рука заносится, звучит оглушительный глухой звук, и пуля вылетает прямо в Соню. Калинина распахивает глаза, вся мокрая от пота в своей постели, хватая воздух ртом. В горле стоит засуха, голова раскалывается от ужаса… На улице же засветило холодное, местами лишь нагревающее октябрьское солнце. Мир проснулся. Маркиз калачиком свернулся под одеялом, прямо у живота Соньки. Она проводит ладонью по его шерсти, пытаясь прийти в чувство. Кот мурчит, когда Сонька поднимается. Надо поесть, причесаться да умыться… Ослик внизу приготовил завтрак всем, даже Маркизу. А вокруг дома волчьи следы… Хищник ночью вышел из лесу.