Часть 4

Вечерний воздух был пропитан ароматом дорогих духов, селективного табака и той специфической, едва уловимой фальшью, которая всегда сопутствует мероприятиям подобного толка. Благотворительный вечер «Хрустальная роза» собрал под сводами старинного особняка, утопающего в зелени ухоженных садов, весь цвет общества — и тех, кто отчаянно пытался к этому цвету примкнуть. Хрустальные люстры отражались в начищенном до зеркального блеска паркете, а звуки живого оркестра, исполнявшего что-то из Вивальди, мягко обволакивали гостей, создавая иллюзию абсолютного благополучия и безопасности. Егор Линч чувствовал себя здесь так, словно его насильно запихнули в тесный скафандр, лишив возможности нормально дышать. Его смокинг, подогнанный по фигуре, казался ему смирительной рубашкой. Он то и дело поправлял бабочку, которая, как ему казалось, медленно, но верно пыталась его задушить, и бросал настороженные взгляды по сторонам. В его мире опасности обычно имели облик монстров из заброшенных шахт или призраков в туманных лесах, но здесь, среди улыбающихся лиц и сверкающих бриллиантов, враг был гораздо опаснее, потому что он улыбался в ответ. — Джон, ради всего святого, прекрати это, — прошипел Линч, пытаясь сохранить на лице подобие светской вежливости. Джон, стоявший рядом у фуршетного стола, в этот момент ожесточенно сражался с крошечной закуской, представлявшей собой перепелиное яйцо с каплей черной икры на подложке из чего-то, что Джон классифицировал как «картон с претензией». — Что прекратить, Линч? — невнятно отозвался Джон, наконец проглотив закуску и тут же потянувшись за следующей. — Я просто пытаюсь понять, за что эти люди отвалили такие бабки. Это же издевательство над продуктами! Посмотри на эти креветки. Они выглядят так, будто их пытали перед тем, как положить на этот кусок засохшего огурца. А соус? Это что, горчица или машинное масло? — Это соус «Эмульсия из белого трюфеля», — вздохнул Егор, устало протирая очки. — И мы здесь не ради гастрономической критики. Мы здесь потому, что Лэмбтон прислал личное приглашение. И если мы не пришли бы, это выглядело бы как слабость. Но это не значит, что ты должен сожрать весь бюджет фонда защиты дикой природы в одну каску. — Слушай, если бы этот твой Лэмбтон хотел нас отравить, он бы выбрал что-то повкуснее, — Джон скептически осмотрел очередной поднос, который мимо проносил официант. — Эй, любезный! У вас есть что-нибудь нормальное? Ну, там, стейк, или хотя бы бутерброд с колбасой? Нет? Ну и катись со своим паштетом из соловьиных языков. Линч покачал головой. Джон был в своем репертуаре. Несмотря на смокинг, который сидел на нем удивительно неплохо, он всё равно оставался человеком действия, совершенно не приспособленным к словесному фехтованию и поеданию микроскопических порций еды. Егор снова обвел взглядом зал. Где-то там, в толпе, должна была быть Лили. Она согласилась пойти с ними только после долгих уговоров, аргументируя это тем, что ей нужно хоть раз выйти в свет не в качестве «сестры того парня, который снимает чертовщину», а как обычной женщине. Но Линч видел, как она напряжена. Каждый раз, когда в зале мелькал чей-то высокий силуэт или слышался низкий мужской голос, Лили вздрагивала. Лили в это время действительно чувствовала, как стены зала начинают на неё давить. Блеск золота и навязчивое внимание мужчин в дорогих костюмах вызывали у неё приступ легкой тошноты. Ей казалось, что все эти люди — лишь декорации в какой-то сложной и опасной игре, которую затеял Генри Лэмбтон. Она видела его мельком в начале вечера: он стоял в окружении каких-то политиков, безупречный, холодный и пугающе спокойный. Его присутствие ощущалось как тяжелый грозовой фронт, замерший прямо над головой. Поняв, что больше не может выносить этот шум и запах дорогого алкоголя, Лили незаметно проскользнула к тяжелым бархатным шторам, за которыми скрывались двойные стеклянные двери, ведущие на террасу. Снаружи было блаженно тихо. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, принося с собой запах жасмина и свежескошенной травы. Терраса была пуста. Каменный парапет, украшенный резными балясинами, обрывался в темноту сада, где внизу, среди деревьев, горели редкие садовые фонари. Лили подошла к краю и глубоко вдохнула, закрыв глаза. На мгновение ей захотелось просто раствориться в этой темноте, уйти подальше от вечных расследований Егора, от ворчания Джона и от тени Лэмбтона, которая преследовала их семью. Внезапно небо над особняком отозвалось глухим рокотом. Это не была гроза — скорее, мягкое предупреждение природы. Через мгновение из темноты упали первые капли. Это был легкий, «слепой» летний дождь, который не приносил холода, а лишь делал воздух слаще. Лили не спешила уходить. Она чувствовала, как мелкие брызги оседают на её плечах и волосах, и это было приятно. — Дождь сегодня обладает удивительной способностью смывать всё наносное, вы не находите, Лили? Она не вздрогнула. Удивительно, но этот голос, раздавшийся совсем рядом, не напугал её. Он звучал так естественно, словно был частью этого дождя и этой ночи. Генри Лэмбтон стоял в нескольких шагах от неё, прислонившись к колонне. Он не был накрыт зонтом, и капли дождя уже начали поблескивать на лацканах его черного пиджака. Его лицо в полумраке террасы казалось маской, высеченной из бледного камня, но глаза… в них было что-то, что не поддавалось обычному описанию «злодея». — Мистер Лэмбтон, — тихо произнесла Лили, не поворачиваясь к нему полностью. — Вы всегда так внезапно появляетесь. Это часть вашего имиджа? — Скорее, привычка не тревожить тишину, когда она так прекрасна, — он подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — В зале сейчас происходит ярмарка тщеславия. Люди соревнуются в том, кто из них более благороден, выписывая чеки на суммы, которые они заработали на чужих несчастьях. А здесь… здесь только мы и этот дождь. Лили наконец посмотрела на него. — Мой брат и Джон сейчас спорят у фуршета. Егор уверен, что вы что-то замышляете. Он ищет камеры, скрытые смыслы и угрозы в каждом вашем движении. Лэмбтон едва заметно улыбнулся. — Егор — человек системы. Для него мир — это набор улик и доказательств. Он не умеет наслаждаться моментом, если этот момент не зафиксирован на пленку. Но вы другая, Лили. В вас есть то, чего нет у него — способность чувствовать красоту даже там, где она кажется опасной. Из зала, сквозь закрытые двери террасы, донеслась приглушенная музыка. Оркестр сменил темп, заиграв медленный, тягучий вальс. Звуки скрипки здесь, снаружи, казались призрачными, словно они доносились из другого измерения. Дождь усилился, превращаясь в тонкую водяную завесу, отсекающую террасу от остального мира. Лэмбтон сделал шаг вперед и протянул руку. Его ладонь была открытой, пальцы — длинными и аристократичными. — Один танец, Лили. Всего один. Без камер, без вашего брата с его подозрительным взглядом. Без обсуждения древних проклятий и моих… методов работы. Просто музыка и этот летний вечер. Лили посмотрела на его руку. Она знала, кто он. Она знала о людях, которые исчезали по его приказу. Она видела страх в глазах Линча, когда тот говорил о ресурсах этого человека. Но здесь, на этой террасе, под дождем, всё это казалось бесконечно далеким. Было только тепло, исходящее от него, и музыка, которая звала за собой. Она вложила свою руку в его ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти — уверенно, но без капли грубости. Его рука была горячей, контрастируя с прохладными каплями дождя. Он привлек её к себе, и Лили почувствовала тонкий аромат его парфюма — смесь кедра, старой бумаги и чего-то металлического, как запах озона перед бурей. Они начали двигаться. Это не был классический вальс с его строгими правилами. Они медленно кружились под каплями дождя, подчиняясь внутреннему ритму, который задавал сам Лэмбтон. Он держал её так бережно, словно она была сделана из тончайшего, драгоценного фарфора, который мог рассыпаться от малейшего неверного движения. Его рука на её талии ощущалась как стальной обруч, обтянутый шелком — надежная защита и одновременно напоминание о его силе. Лили чувствовала, как капли воды стекают по её шее, как намокает её платье, но ей было всё равно. Она положила голову ему на плечо, и на мгновение мир вокруг перестал существовать. Не было особняка, не было Егора, не было монстров и тайн. Было только мерное биение сердца Генри, тепло его тела и шелест дождя по каменным плитам. В этот миг она забыла, кто он такой. Она видела в нем не «злого гения» или «врага», а мужчину, который умел ценить тишину и красоту момента. Это было странное, пугающее оцепенение, похожее на сон, из которого не хочется просыпаться. Лэмбтон вел её плавно, его движения были безупречными. Казалось, он танцует не с женщиной, а с самой судьбой, полностью контролируя каждое движение. В какой-то момент музыка в зале затихла, сменившись аплодисментами, но они продолжали кружиться в тишине еще несколько секунд, пока инерция танца не иссякла сама собой. Они остановились у самого края террасы. Дождь начал стихать, оставляя после себя лишь влажную свежесть. Лэмбтон не отпускал её руки. Он медленно поднял её кисть к своим губам и коснулся кончиками губ её пальцев. Поцелуй был невесомым, почти формальным, но от него по телу Лили пробежала электрическая искра. — Вы сегодня сияете ярче всех этих фальшивых бриллиантов в зале, Лили, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было иронии или привычного холода. Было что-то другое — искреннее восхищение, которое на мгновение сделало его почти… человечным. — И помните: иногда то, что кажется самым опасным, на самом деле является единственным, что может вас защитить. Он слегка склонил голову в прощальном жесте и, прежде чем Лили успела что-то ответить, отступил в тень колонн. Через секунду он исчез, словно его и не было, оставив после себя лишь запах кедра и мокрого камня. Лили осталась стоять одна, прижимая ладонь к тому месту на плече, где только что чувствовала его руку. Её сердце колотилось так сильно, что заглушало все остальные звуки. Двери террасы с шумом распахнулись, и на пороге появился Линч, за которым маячил Джон, дожевывавший что-то на ходу. — Лили! Вот ты где! — Егор быстро подошел к ней, оглядываясь по сторонам. — Ты вся промокла! Что ты тут делаешь одна? Мы тебя обыскались. Джон уже хотел идти проверять подвалы. — Я просто… дышала воздухом, Егор, — Лили постаралась, чтобы её голос звучал ровно. Она незаметно вытерла влажные руки о платье. — Дождь очень приятный. Линч прищурился, глядя на пустую террасу, а потом на сестру. Его взгляд упал на её пальцы, которые она невольно сжимала. — Ты видела его? Лэмбтона? Он выходил сюда? Лили помедлила секунду. Она видела тревогу в глазах брата, его вечную готовность к битве. И она поняла, что не может рассказать ему о танце. Не потому, что боялась его гнева, а потому, что этот момент принадлежал только ей. Это была тайна, которую она не была готова разделить ни с кем. — Нет, — тихо солгала она. — Я никого не видела. Давайте уедем отсюда, Егор. Я устала. — Вот и правильно, — поддержал Джон, поправляя пиджак. — Всё равно еда там закончилась, а слушать, как эти богатеи хвастаются своими пожертвованиями, у меня уже нет сил. Поехали домой, я по дороге закажу нормальную пиццу. Егор еще раз подозрительно осмотрел террасу, но, не найдя ничего предосудительного, обнял сестру за плечи. — Пойдем. Ты действительно дрожишь. Не хватало еще, чтобы ты простудилась после этого «благотворительного» цирка. Когда они выходили из особняка и садились в машину Джона, Лили в последний раз оглянулась на освещенные окна второго этажа. Ей показалось, что в одном из них, за темным стеклом, стоит одинокий силуэт с бокалом вина в руке. Машина тронулась, увозя их прочь от блеска и тайн «Хрустальной розы». Всю дорогу Лили молчала, глядя на огни ночного города, а в её ушах всё еще звучала приглушенная музыка вальса, смешиваясь с шепотом дождя. Она знала, что завтра всё вернется на свои места. Линч снова будет искать зацепки, Джон будет ворчать о патронах и еде, а Лэмбтон останется их главным врагом. Но этот танец навсегда остался в её памяти как странный, невозможный мост между двумя мирами, который продержался всего несколько минут, но изменил что-то глубоко внутри неё.