Часть 10

Вечер в особняке «Блэквуд-Холл» начинался с того самого тягучего предчувствия беды, которое Егор Линч научился распознавать так же безошибочно, как запах серы после неудачного ритуала. Зал, залитый мягким светом хрустальных люстр, казался декорацией к старинному фильму, где каждый гость — лишь маска, скрывающая истинные намерения. Поводом для приема послужила презентация «Сердца Эребуса» — древнего артефакта, найденного в недрах забытых шахт где-то в Восточной Европе. Говорили, что этот камень способен преломлять не только свет, но и само время, сохраняя в себе отголоски событий, произошедших столетия назад. Линч, поправляя непривычно тугой воротничок смокинга, чувствовал себя здесь лишним. Его камера была спрятана в чехле, замаскированном под дорогой аксессуар, но пальцы привычно зудели от желания нажать на кнопку записи. Джон, стоящий рядом, выглядел еще более нелепо: огромные плечи напарника едва умещались в пиджак, а его взгляд постоянно блуждал в поисках ближайшего столика с закусками. — Слушай, Линч, — прошептал Джон, наклоняясь к уху друга так, что его голос заглушил звон бокалов. — Если этот камень действительно такой древний и опасный, какого черта здесь столько людей? Половина этих богатеев не отличит артефакт от куска битого стекла, если им не сказать цену. — В этом и смысл, Джон, — отозвался Егор, не сводя глаз с высокого подиума, накрытого бархатной тканью. — Деньги любят тайны, но больше всего они любят хвастаться этими тайнами. И Генри... Генри Лэмбтон не упустил бы возможности быть в центре такого события. Лили, стоявшая чуть в стороне, куталась в тонкую шаль. Её платье цвета глубокого индиго подчеркивало бледность кожи. Она не слушала их разговор. Её взгляд был прикован к дверям, через которые то и дело входили новые гости. Она знала, что он здесь. Она чувствовала его присутствие еще до того, как его имя было произнесено швейцаром. Генри Лэмбтон обладал способностью менять молекулярный состав воздуха вокруг себя, делая его холоднее и плотнее. Когда он вошел, в зале на мгновение стало тише. Это не было театральной паузой, скорее коллективным инстинктом — так стадо замирает, когда на опушку леса выходит хищник, слишком сытый, чтобы нападать сейчас, но слишком опасный, чтобы его игнорировать. Генри был безупречен. Его костюм казался чернее самой глубокой тени, а серебряные запонки тускло поблескивали в свете люстр. Он не смотрел на артефакт. Он смотрел на Лили. — Мистер Лэмбтон, — Линч шагнул вперед, инстинктивно заслоняя сестру. — Мистер Линч, — Генри едва заметно кивнул, его голос был холодным и гладким, как полированный мрамор. — И как всегда, вы там, где пахнет историей, которую вы еще не успели испортить своими... разоблачениями. — Я просто документирую реальность, Генри. Ту самую, которую вы так старательно пытаетесь скупить оптом. Лэмбтон проигнорировал выпад. Он перевел взгляд на Лили, и в его глазах, обычно напоминающих замерзшие озера, на долю секунды отразилось нечто иное — странное, почти болезненное узнавание. — Лили. Рад видеть вас в добром здравии. Ваш сад, должно быть, уже вовсю цветет. — Спасибо, Генри, — тихо ответила она, чувствуя, как рука брата напряглась. — Но розы завяли еще в прошлом месяце. Слишком много дождей. — Какая жалость, — произнес Лэмбтон, и в его голосе прозвучала искренняя, почти пугающая горечь. — Красота всегда так недолговечна, когда за ней не следят должным образом. В этот момент распорядитель вечера, маленький человечек с лицом испуганного грызуна, подошел к подиуму. — Дамы и господа! — закричал он, перекрывая гул голосов. — Момент, которого мы все ждали! «Сердце Эребуса»! Прямо из бездны веков! Он сорвал ткань. Под ней оказался камень, напоминающий сгусток застывшей тьмы, внутри которого пульсировали фиолетовые прожилки. На мгновение всем показалось, что камень вздохнул. Звук был тихим, похожим на шорох сухих листьев, но он отозвался в костях каждого присутствующего. И в ту же секунду свет погас. Это не было обычным отключением электричества. Тьма навалилась мгновенно, тяжелая и липкая, как нефть. Она поглотила не только свет люстр, но и тусклое свечение аварийных выходов, и даже огни города за панорамными окнами. Тишина, последовавшая за вспышкой тьмы, была абсолютной, пока её не разорвал первый испуганный вскрик. — Линч! Где ты? — голос Джона звучал приглушенно, словно он говорил через слой ваты. — Я здесь, Джон! Лили, держись за мою руку! — Егор лихорадочно шарил в темноте, но его пальцы наткнулись лишь на пустоту. Началась паника. Люди натыкались друг на друга, звенели разбитые бокалы, слышались проклятия и приглушенные рыдания. В этой тьме было что-то неправильное — она не позволяла глазам привыкнуть. Это была тьма, лишенная частиц света, тьма, которая сама была материей. И вдруг, среди хаоса и нарастающего шума, раздался звук. Чистый, одинокий и удивительно спокойный. Это была нота рояля. Одна, вторая, третья... Они складывались в мелодию, которая казалась совершенно неуместной в этом эпицентре страха. Это была музыка из другого мира — простая, колыбельная, тихая. Лили замерла. Её сердце, до этого колотившееся в горле, вдруг пропустило удар. Она знала эту мелодию. Она знала её до последней ноты, до каждого едва заметного замедления ритма. Это была та самая колыбельная, которую она напевала Лукасу в те долгие вечера, когда Егора не было дома, а за окном выла метель. Она пела её тихо, почти шепотом, когда Генри Лэмбтон — тогда еще частый гость в их доме, скрывающий свои истинные цели за маской мецената — сидел в кресле у камина, делая вид, что читает газету. Звук шел из глубины зала, оттуда, где стоял концертный рояль «Бехштейн». Лили, ведомая не логикой, а этим призрачным зовом, начала пробираться сквозь толпу. Странно, но теперь люди не мешали ей. Они словно расступались, парализованные этой музыкой. Тьма всё еще была густой, но мелодия служила ей нитью Ариадны. Она шла, вытянув руки вперед, пока её пальцы не коснулись холодного полированного дерева инструмента. Музыка лилась прямо под её ладонями. Она чувствовала вибрацию струн, которая передавалась ей в самую душу. В этом углу зала было чуть светлее — или ей так казалось. На столе рядом с роялем стояла лампа, которая давала едва уловимое, призрачное свечение, выхватывая из темноты только клавиатуру и руки пианиста. Это был Генри. Его лицо в этом слабом свете казалось лишенным привычной жесткости. Морщинки у глаз разгладились, губы, обычно сжатые в тонкую линию, были расслаблены. Он играл с закрытыми глазами, его длинные, аристократичные пальцы порхали по клавишам с грацией хирурга и нежностью влюбленного. Он не просто воспроизводил мелодию — он дышал ею. Лили стояла рядом, боясь пошевелиться. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Не было паникующих богатеев, не было Егора, ищущего её с фонариком, не было «Сердца Эребуса», которое, возможно, и стало причиной этого мрака. Был только этот мужчина и музыка, которую она считала своей самой сокровенной тайной. Генри нажал последнюю клавишу. Глубокий бас затихал медленно, растворяясь в тишине зала, которая теперь стала мирной, почти благоговейной. Он не открывал глаз еще несколько секунд, словно удерживая внутри себя последний отголосок мелодии. Затем его рука медленно поднялась с клавиш и потянулась к ней. В абсолютной темноте, которая снова сомкнулась вокруг них, он безошибочно нашел её ладонь. Его кожа была прохладной, но прикосновение — уверенным и горячим. Он переплел свои пальцы с её пальцами, сжимая их с силой, в которой чувствовалось и отчаяние, и триумф. Лили почувствовала, как его дыхание коснулось её виска. — Я запомнил каждую ноту, которую вы пели, Лили, — прошептал он ей на самое ухо. Его голос больше не был холодным мрамором. Это был голос человека, который хранил сокровище в тайнике своей памяти долгие годы. — Каждый ваш вздох между строчками, каждую дрожь в голосе, когда вы думали, что я не слушаю. Тогда вы пели её для ребенка, чтобы отогнать его кошмары. Но сегодня... сегодня эта музыка принадлежит только нам. Лили хотела отнять руку, хотела закричать, позвать брата, но её тело не слушалось. Она чувствовала, как через это переплетение пальцев в неё вливается нечто чужое и древнее. Это была не просто музыка. Это была связь, которую он выковал в темноте своего сердца, используя её собственные чувства как материал. — Почему вы это делаете, Генри? — так же тихо спросила она, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Зачем вам эта память? — Потому что в моем мире, Лили, нет ничего настоящего, кроме того, что я могу украсть у таких, как вы. Вы — источник света, который я не могу купить, но могу... запечатлеть. В этот момент где-то в другом конце зала вспыхнул мощный луч фонаря. — Лили! — голос Линча прорезал тишину. — Лили, ты там? Генри медленно выпустил её руку. Его пальцы скользнули по её ладони на прощание, оставляя после себя ощущение холода и пустоты. — Идите, Лили. Ваш рыцарь с камерой уже близко. Но помните: музыка всё еще звучит. Даже если вы её не слышите. Свет внезапно вспыхнул так же резко, как и погас. Хрустальные люстры засияли с удвоенной силой, заставляя всех зажмуриться. Лили стояла у рояля, одна. Генри Лэмбтона не было рядом. Он стоял в нескольких метрах от неё, у окна, и небрежно поправлял манжеты, словно и не двигался с места весь этот вечер. На его лице снова была та самая маска ледяного безразличия. Егор подбежал к ней, тяжело дыша. За ним семенил Джон, протирая очки. — Лили! Боже, ты в порядке? Что произошло? Ты видела что-нибудь? Лили посмотрела на брата, затем на рояль, на котором всё еще лежала тень её руки. — Я... я просто слушала музыку, Егор. — Какую музыку? — Линч нахмурился, оглядывая зал. — Здесь была такая тишина, что у меня уши закладывало. Только люди орали. Лили перевела взгляд на Лэмбтона. Тот слегка приподнял свой бокал с шампанским, салютуя ей, и в его глазах блеснула искра, которую не смог бы запечатлеть ни один объектив. — Колыбельную, Егор, — тихо произнесла она. — Просто колыбельную. Вечер продолжался, но для Лили он уже был закончен. Артефакт «Сердце Эребуса» исчез со своего места во время темноты, и по залу уже рыскала охрана, но она знала, что его не найдут. Она знала, что истинный артефакт в этот вечер не лежал на подиуме. Он сидел за роялем, и он только что забрал у неё нечто гораздо более ценное, чем кусок древнего камня. Он забрал её покой, заменив его мелодией, которая теперь будет звучать в её голове каждый раз, когда она закроет глаза в темноте.