Часть 11

За окном дома бушевала стихия, которую метеорологи стыдливо называли «штормовым предупреждением», но для Лили это казалось маленьким концом света. Ветер с остервенением бился в ставни, пытаясь пробраться внутрь, а тяжелые капли дождя, смешанные с ледяной крошкой, выбивали на стеклах дробь, напоминающую код морзе. В такие вечера дом казался единственным оплотом цивилизации в океане первобытного хаоса. Егор и Джон уехали еще три дня назад — очередное дело о «плачущих лесах» увело их далеко на север, где связь была роскошью, а здравый смысл — обузой. Лили осталась одна, но это одиночество не продлилось долго. Генри Лэмбтон появился на пороге ровно в семь вечера, как и обещал в своем лаконичном сообщении. Он не был похож на человека, только что преодолевшего шторм на своем бронированном лимузине. Его пальто было сухим, туфли — чистыми, а взгляд — таким же холодным и проницательным, как и всегда. Но в этом холоде Лили давно научилась видеть искры чего-то иного. Он прошел в гостиную с той властной грацией, которая заставляла мебель в комнате казаться дешевой и неуместной. — Вы всё-таки пришли, Генри, — Лили улыбнулась, поправляя теплый кардиган. — Я думала, погода заставит вас пересмотреть свои планы. — Погода — это лишь переменная, которую можно игнорировать, если цель оправдывает затраты, — ответил Лэмбтон, снимая перчатки. — К тому же, я принес то, что обещал. Он положил на кофейный столик небольшую флешку, на которой, по его утверждению, была собрана коллекция самых странных и сюрреалистичных фильмов, когда-либо созданных человеческим воображением. Генри не любил массовое кино. Он презирал клише и предсказуемые финалы. Его привлекало то, что заставляло мозг работать на пределе, расшифровывая образы и метафоры. Лили же видела в этом возможность просто побыть рядом с ним в обстановке, где им не нужно было обсуждать древние проклятия или очередную попытку Егора сорвать его планы. — Попкорн? — спросила Лили, направляясь на кухню. Генри слегка приподнял бровь. — Эта сублимированная кукуруза, которую едят в кинотеатрах? Не уверен, что мой желудок готов к такому... кулинарному падению. — О, бросьте, Генри. Это традиция. Никаких молекулярных деликатесов сегодня. Только соль, масло и сомнительное удовольствие. Пока на кухне раздавались ритмичные хлопки лопающихся зерен, Лэмбтон осматривал гостиную. Для него это место было сосредоточением хаоса и ненужных сантиментов. Фотографии в рамках, старый плед на диване, запах сушеной мяты — всё это было бесконечно далеко от его стерильного офиса и высокотехнологичного пентхауса. Но, как ни странно, именно здесь он чувствовал себя... живым. Лили была единственным человеком, который не смотрел на него как на монстра или как на источник бесконечных денег. Она видела в нем человека, и это пугало его сильнее, чем любая паранормальная угроза. Лили вернулась с огромной миской горячего попкорна. От него шел пар и манящий аромат сливочного масла. Она выключила верхний свет, оставив только мягкое сияние торшера в углу и отблески камина, который она разожгла за час до прихода гостя. — Садитесь, Генри. И не делайте такое лицо, будто я заставляю вас пить яд. Лэмбтон медленно опустился на диван. Лили устроилась рядом, и, помедлив секунду, набросила на их ноги тяжелое шерстяное одеяло. Генри замер. Физическая близость была для него зоной отчуждения, но тепло, исходившее от Лили, и мягкая текстура одеяла внезапно показались ему самой правильной вещью в мире. Первый фильм начался без титров. Это была черно-белая лента, где тени жили своей жизнью, а герои общались на языке, напоминающем шум ветра. Лили сначала пыталась уловить сюжет, но вскоре поняла, что это бесполезно. Фильм был похож на сон лихорадочного больного — образы сменяли друг друга, не подчиняясь логике. — Это... — начала она, пытаясь подобрать слово. — «Тени внутри зеркал», — негромко произнес Генри. — Авангард конца двадцатых. Режиссер сошел с ума через неделю после монтажа. Он утверждал, что камера запечатлела не актеров, а то, что стояло за их спинами. Лили невольно вздрогнула и потянулась к миске с попкорном. К её удивлению, рука Генри уже была там. Его длинные пальцы коснулись её ладони, и на мгновение мир вне одеяла перестал существовать. Лэмбтон не отстранился. Он взял одно зернышко и с сомнением отправил его в рот. — Ну как? — шепотом спросила Лили. — Слишком много соли, — заключил он, но тут же взял вторую горсть. — Но в этом есть определенная... честность. В отличие от того, чем меня кормят на официальных приемах. Они сидели в тишине, нарушаемой только странными звуками из телевизора и треском дров в камине. Одеяло объединяло их, создавая маленькое пространство безопасности. Лили чувствовала плечо Генри своим плечом. Он был напряжен, как натянутая струна, но постепенно, дюйм за дюймом, его тело начало расслабляться. Его голова медленно склонилась в сторону Лили, и она почувствовала запах его парфюма — дорогого, с нотами кожи и холодного кедра. — Вы когда-нибудь думали, Генри, — тихо сказала Лили, не отрывая взгляда от экрана, где человек в маске птицы танцевал на фоне горящего леса, — что было бы, если бы мы встретились при других обстоятельствах? Если бы не Егор, не ваши амбиции... Лэмбтон помолчал. Его взгляд стал туманным, отражая мерцание экрана. — Обстоятельства — это ткань реальности, Лили. Мы не можем вырезать из неё кусок, не повредив всё полотно. Если бы я был другим человеком, вы бы, возможно, никогда не посмотрели в мою сторону. Вы любите разгадывать загадки. А я — самая сложная из них. — Вы не загадка, Генри, — Лили повернула к нему голову. — Вы просто человек, который слишком долго убеждал себя в том, что чувства — это слабость. Но посмотрите на себя сейчас. Вы сидите под пледом, едите попкорн и смотрите фильм, который никто не понимает. Разве это не слабость? Генри усмехнулся — не той холодной усмешкой, которой он награждал врагов, а мягкой, почти беззащитной. — Если это слабость, то она на удивление... комфортна. На экране сменился кадр: теперь там была бесконечная пустыня, по которой медленно ползли часы, тая, как масло на солнце. Лили почувствовала, что её клонит в сон. Ритм фильма действовал гипнотически. Она не заметила, как её голова опустилась на плечо Генри. Он на секунду замер, его дыхание сбилось, но затем он сделал то, чего Лили никак не ожидала — он поднял руку и осторожно обнял её, притягивая ближе к себе. Его ладонь легла на её предплечье, и это прикосновение было пропитано такой бережной нежностью, что у Лили защемило в груди. — Егор убьет меня, если узнает об этом, — пробормотала она, закрывая глаза. — Мистеру Линчу не обязательно знать обо всём на свете, — голос Генри вибрировал у её уха, как низкий регистр виолончели. — Некоторые вещи должны оставаться в тени. Как и эти фильмы. Они просидели так весь второй фильм, который состоял из бесконечных крупных планов глаз разных животных. Попкорн закончился, камин начал угасать, превращаясь в груду тлеющих углей, но никто не хотел двигаться. В этом моменте было столько хрупкого равновесия, что любое движение могло его разрушить. Генри смотрел на Лили — она уже спала, её лицо в свете телевизора казалось фарфоровым. Он подумал о том, что вся его империя, все знания о древних артефактах и власть над миром не стоят этой минуты покоя. Он знал, что утром он снова станет Генри Лэмбтоном — человеком, который ведет свою игру против Человека-Линча. Он знал, что впереди их ждут новые битвы, обманы и опасности. Но сейчас, под этим колючим шерстяным одеялом, он был просто мужчиной, который охранял сон женщины. И, возможно, это была самая странная и самая важная роль в его жизни. Дождь за окном начал стихать. Ветер больше не бился в ставни, сменившись мирным шелестом. На флешке начался третий фильм — беззвучная нарезка облаков, летящих над океаном. Генри прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение провалиться в эту безмятежность. В его голове пронеслась мысль, что, возможно, сюрреализм — это не кино. Сюрреализм — это то, что происходит сейчас. И он не хотел, чтобы этот фильм заканчивался.