Глава 10

      Воскресенье окутало кафе мертвой тишиной. Посетителей не было. Некогда уютное место, где всегда пахло свежей выпечкой и звучал гул искренних разговоров, теперь напоминало декорацию к нуарному фильму. Воздух стал серым и тяжелым, оставляя на губах лишь горький привкус пыли и тревоги.       На заднем дворе было еще более неуютно, чем в зале. Анна стояла, прижавшись плечом к холодной кирпичной стене, и нервно курила, щурясь от серого света. Всегда прямая, гордая осанка сегодня изменила ей, с головой выдавая тяжелую, беспросветную усталость.       — Снова ищешь себе работу там, где ее нет, «Капучино»? — резко бросила она, даже не повернув головы.       Я остановилась рядом, наблюдая за тем, как тлеет ее сигарета. Напряжение между нами немного спало после инцидента с Монтгомери, уступив место общему, молчаливому презрению к нему.       — Просто пытаюсь чем-то занять руки, — тихо ответила я. — Все это... как-то неправильно. Это кафе не должно было стать таким.       Анна горько хмыкнула и сделала глубокую затяжку.       — Мой дедушка мечтал передать это дело мне. Он ни за что не продал бы «The Amber Cup» по собственной воле, — она резко выдохнула дым, и в ее голосе прорезалась сдерживаемая злость. — Монтгомери обложил нас инспекциями и штрафами, но даже этого было бы мало. Вчера дедушка обмолвился... сказал, что Монтгомери чем-то угрожал ему, и у него не осталось выбора.       Она раздавила окурок каблуком с такой силой, будто это было горло самого Теодора.       — Этот ублюдок что-то сфабриковал.       Мои мысли мгновенно зацепились за эти слова. Бумаги в кабинете. Если там есть доказательства шантажа или подлога, это единственный шанс вернуть все на свои места.       Но мои размышления прервал глухой звук входной двери.       Мы вернулись в зал и замерли. На пороге стоял Питер. От его привычной легкости не осталось и следа. Он выглядел совсем осунувшимся, под глазами залегли глубокие темные тени — безошибочный признак бессонной ночи. Его руки, обычно ловко жонглировавшие чашками, теперь безвольно свисали вдоль туловища.       — Питер? — ноги сами сделали шаг навстречу, пока сердце ледяными тисками сжималось от предчувствия беды.       Он поднял голову, встречая ее абсолютно пустым, разбитым взглядом.       — Ее до сих пор нет, Эми, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Она так и не вернулась домой после своей вчерашней смены. Я ждал, обзвонил всех... Сегодня в полицию заходил, оставил заявление, но они не особо горят желанием помочь. Говорят ждать.       Анна, только что подошедшая ближе, резко остановилась.       — Мэри исчезла? — переспросила она, нахмурив брови. Она быстро перевела взгляд на пустой зал, затем на настенные часы. — Подождите... Кейт... ее тоже сегодня нет. Обычно мы в одно время приходим.       Эти слова упали в тишину кафе, словно тяжелые камни. Мое дыхание перехватило. Мэри исчезла после субботней смены. Кейт, которая работала вместе с ней в тот вечер, сегодня опаздывает... А что, если она тоже пропала?       — Подождите, давайте не делать поспешных выводов, — мой голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Возможно, Кейт просто опаздывает. Как только она появится, мы расспросим ее о субботнем вечере. Она должна была видеть Мэри последней, поэтому должна хоть что-то знать.       Анна нахмурилась. Ее взгляд стал жестким и максимально сосредоточенным.       — Стивенсон, послушай меня, — обратилась она к Питеру своим привычным властным тоном, но сейчас в нем не было ни капли насмешки, только готовность действовать. — Мой отец работает в полиции. Если к вечеру ничего не прояснится, я поговорю с ним — он поможет.       Тот лишь кивнул.       Время шло, а ни мистер Монтгомери, ни Кейт не появлялись на пороге. Разум отчаянно пытался защититься, подкидывая рациональные оправдания: «Она просто задержалась. С ней все в порядке. Она придет на свою смену, и ты поймёшь, что зря паниковала». Но интуиция кричала об обратном.       Весь день не получалось найти себе место. Руки инстинктивно искали работу: протирали столы, переставляли стулья, маниакально вычищали поверхности. Идеальный физический порядок всегда помогал мне укротить хаос в собственной голове.       Не только мне было тяжело — Питер совсем раскис. Раньше он был душой этого места, а теперь напоминал собственную тень, блуждающую среди пустых столиков. Мой взгляд лишь изредка останавливался на нем, и каждый раз внутри все сжималось от жалости; я даже не представляла, насколько ему сейчас тяжело. Его движения стали механическими, а глаза — стеклянными, словно он смотрел не на кофемашину, а в какую-то невидимую пропасть.       К нему подошла Анна. Она не стала рассыпаться в словах утешения, которые сейчас все равно звучали бы фальшиво. Она молча поставила на стойку чашку — кажется, с крепким чаем, от которого шел едва заметный пар. Анна задержалась возле него на мгновение, положив руку ему на плечо, а затем резко развернулась ко мне. Ее глаза сузились, заметив, как я уже в десятый раз протираю одну и ту же поверхность стола.       — Капучино! — резкий оклик Анны разорвал вязкую паутину моих мыслей. — С тобой все в порядке? Ты совсем бледная, — продолжила она, прищурившись. — Еще и убираешь там, где уже чисто.       — Да... все хорошо, — я поспешно отвела глаза. — Просто голова раскалывается.       — Может, возьмешь больничный?       — Нет, правда, я в норме. Лучше пойду уберу в подсобке.       Тяжелое ведро с водой и тряпка стали идеальным предлогом для побега. Голова и правда гудела от бесконечных вопросов. Интуиция просто вопила. Но предчувствия к делу не пришьёшь. Нужны доказательства. Бумаги, или хоть что-то, что выведет этого ублюдка на чистую воду, должны были быть где-то спрятаны.       Ведро осталось у лестницы, а ноги быстро понесли наверх, к кабинету владельца. Сердце, казалось, колотилось где-то в горле. Привычным движением запасной ключ выскользнул из-под горшка с растением и вошёл в замочную скважину. Два тихих щелчка — и дверь бесшумно открылась.       Стоило лишь переступить порог, как взгляд мгновенно зацепился за разительную неправильность. На полу по центру комнаты всегда лежал махровый ковер, но теперь там зиял голый, холодный паркет. Зачем ему выбрасывать ковер?       Времени на раздумья не было. Вооружившись тряпкой на всякий случай, я взялась за методичный обыск. Стол был завален бумагами вперемешку с канцелярией. В хаосе бумаг и канцелярии на столе нашлись два заявления об увольнении: Мэри и Кейт. Внутри все похолодело. О намерениях Мэри я знала, но Кейт? Так вот почему ее сегодня не было.       В одном из шкафчиков не было ничего, кроме пары тяжелых сапог. Резкий запах сырости заставил меня сморщить нос. Какой же он отвратительный — поставил грязную обувь прямо в шкаф. Так и представляю, как он бродил по грязи, словно свинья, а сам строил из себя интеллигента.       Я вернулась к столу. Первый ящик — пусто. Во втором завалялись смятые чеки. Стало интересно, что же он покупал. Один чек с заправки, другой — на покупку лопаты. Третий ящик показался мне подозрительно тяжелым, хотя внутри лежали только ручки и карандаши. Высыпав мелочь, пальцы быстро ощупали дно и нашли тонкую щель. Ноготь поддел край, легкий рывок — и деревянная панель послушно поддалась.       — Бинго…       Двойное дно. В тайнике лежали документы на кафе. Две копии: договор купли-продажи и дарственная. Классическая схема для уклонения от налогов или сокрытия давления. Рядом лежали письма от инспекторов, которые почти открытым текстом намекали на полученные взятки.       Процесс прервала ручка, которая с глухим стуком скатилась со стола прямо под журнальный столик. Пришлось присесть. Именно там, в узкой щели между паркетными досками, что-то тускло блеснуло. Пальцы сами потянулись вперед, извлекая неожиданную находку на свет. Тонкая разорванная серебряная цепочка с кулоном в виде птички. Кулон Мэри. Она никогда с ним не расставалась. Холодная волна первобытного ужаса прокатилась по моему телу. Кровь. Цепочка была частично окрашена в красное.       — Нет... — мой голос сорвался на бессильный шепот. — Только не это.       Стоя спиной к окну, мой разум рисовал ужасную картину. Пропавший ковер. Сапоги со следами. Чек на лопату. И окровавленный кулон моей единственной подруги в запертом кабинете Монтгомери. Я снова подошла к столу с чеками, чтобы проверить даты. Суббота. На обоих — суббота. Затем снова открыла шкаф с грязной обувью. На глубоких протекторах запеклась рыжая глина, к которой прилипли узкие листья плакучей ивы. Ивы не растут в центре Лондона. Ближайшее место с таким грунтом и деревьями — только у реки.       Мне вмиг стало плохо. Комната покачнулась, в ушах ударил глухой набат, а сердце бешено забилось о ребра, словно пытаясь вырваться из груди. Воздух вдруг стал густым и превратился в колючий комок, раздирающий горло. Здесь произошло что-то непоправимое.       Я тихо вышла из кабинета и направилась в уборную. Хотелось закричать, выбежать на улицу, найти Питера, Анну, полицию... кого угодно! Я склонилась над раковиной, набрала в пригоршни холодной воды, пытаясь прийти в себя.       «Эмоции — это слабость, Юно. Если идёшь на зверя, убедись, что ловушка уже захлопнута».       Надо думать рационально.       «С чем я пойду в полицию? С грязными сапогами и чеком на лопату? Монтгомери наймет лучших адвокатов Лондона. Он скажет, что кулон нашел на полу и собирался отдать копам. Скажет, что я, эмигрантка, все выдумала из мести, потому что влезла в его кабинет. И ему поверят. Еще и сама останусь виноватой!»       Мне нужны неопровержимые доказательства. Нужно, чтобы полиция сама нашла тело. Руки перестали дрожать. Я вернулась в кабинет. Мозг быстро зафиксировал название заправки из восточного района. Осторожно, стараясь не оставить отпечатков, сложила документы обратно и задвинула деревянную панель на место. Тайник снова выглядел нетронутым. Но кулон... Пальцы до боли сжали разорванную серебряную цепочку. Этого ему оставлять нельзя.       Быстро и бесшумно покинула кабинет, заперла дверь, бросила ключ под горшок. Спускаясь по лестнице, я заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешеное сердцебиение.       Возвращение в зал не требовало актерской игры. Тошнота, шок и чистый первобытный ужас сделали все сами. Я подошла к Анне и Питеру, обхватив себя руками, словно меня знобило.       — Ты выглядишь еще хуже, чем утром, — нахмурилась Анна, мгновенно смерив меня обеспокоенным взглядом. — На тебе лица нет.       — Мне что-то совсем плохо, — мой голос слегка дрожал, и на этот раз это была чистая правда. — Голова просто раскалывается, и тошнит так, что стоять тяжело. Я пойду домой. И, пожалуй, возьму больничный на два дня. Простите... надеюсь, вы справитесь тут без меня.       Питер сочувственно вздохнул и потянулся за полотенцем.       — Конечно, Эми. Иди домой и отлежись. Все равно людей как кот наплакал.       Анна лишь коротко кивнула, ее глаза все еще были сосредоточены на собственных тревогах.       — Иди. Если что-то узнаем о Мэри или Кейт — я дам тебе знать.       Короткая, сухая благодарность. Ведро осталось в подсобке, а на плечи поспешно легло пальто. Улица встретила сырым лондонским воздухом, который резко ударил в лицо, но так и не принес ожидаемого облегчения.       Едва переступив порог дома, я стремительно бросилась к тумбочке. В ход пошла детальная карта Лондона, сохраненная еще с первых дней переезда и поисков работы. Широкий жест развернул ее на столе, и палец сразу начал лихорадочно чертить маршруты по бумаге.       Река. Заправка с чека — на Бромли-роуд.       «Рыжая глина и плакучие ивы...» — крутилось в голове.       Взгляд пристально скользил по изгибам Темзы рядом с той самой заправкой. Большая часть берега там была застроена складами и доками. Там негде копать, сплошной бетон и брусчатка. Но чуть ниже по течению, буквально в миле от заправки, на карте виднелось зеленое пятно — старый, заброшенный парк или пустырь у самой воды. Единственное место в том индустриальном районе, где мог сохраниться естественный грунт и деревья.       Это была не точная координата, но для полиции этого достаточно. Квадрат поиска сузился до одного пустыря. Поспешно накинув пальто, я выскользнула в сырой лондонский вечер. Дождь уже накрапывал, монотонно смывая следы нечастых прохожих. Несколько кварталов быстрым шагом — и в щель автомата старой телефонной будки полетела монета. Глубоко в душе я надеялась, что там пусто, и все мои действия — абсолютно напрасны.