Эпилог 3

Малфой-мэнор встречал рассвет тихо и величественно. Солнечный свет медленно заползал в высокие окна восточного крыла, скользя по старым гобеленам и полированному дереву. В воздухе пахло свежим кофе, тостами и чуть-чуть детским шампунем — запах, который за последние годы стал для Гермионы таким же родным, как запах старых книг и кожи её мужей. Она стояла у большого зеркала в их общей спальне, застёгивая пуговицы на мягкой домашней блузке, и слушала, как внизу шумят дети. Старшей, Розе, уже исполнилось одиннадцать — через месяц она должна была впервые сесть в Хогвартс-экспресс. Близнецы, Себастиан и Астрид, были на два года младше и сейчас громко спорили, кому достанется последний кусок пирога. Самый младший, Алистер, которому едва исполнилось пять, где-то внизу уже радостно визжал, потому что дедушка Люциус снова позволял ему «помогать» в оранжерее. Гермиона слабо улыбнулась собственному отражению. Сорок два года. Четверо детей. Двое мужей. Жизнь, которую когда-то невозможно было даже представить, теперь казалась самой естественной вещью на свете. Дверь ванной открылась. Первый Драко вышел, всё ещё слегка влажный после душа, в простых чёрных брюках и расстёгнутой рубашке. Он подошёл сзади, обнял её за талию и прижался губами к месту между шеей и плечом — ровно туда, где она любила больше всего. Он знал. Всегда знал. — Роза опять пыталась убедить близнецов, что в Хогвартсе разрешают брать домашних гиппогрифов, — тихо сказал он ей в кожу. — Я сказал, что если она продолжит, мы отправим в школу в качестве преподавателя по укрощению фантазий. Гермиона тихо рассмеялась и слегка откинула голову ему на плечо. — Она вся в тебя. Упрямая и слишком умная для своего возраста. — В тебя, — поправил он, целуя её ещё раз. — Я в одиннадцать был гораздо противнее. Второй Малфой появился следом, уже полностью одетый, с чашкой кофе в руке. Он протянул её Гермионе, точно такой, как она любила — крепкий, без сахара, с каплей молока. Пальцы на мгновение задержались на его пальцах. — Люциус уже внизу, — сообщил он. — Алистер сидит у него на плечах и требует, чтобы дедушка показал, как правильно обрезать розы. Кажется, у нас растёт будущий ботаник. Гермиона взяла чашку и сделала первый глоток. За эти годы Люциус действительно изменился. Не сразу, но когда он увидел, как она защищает его сыновей, как растит внуков, как спорит с ним о политике и магическом праве до хрипоты и при этом никогда не позволяет себе мелочности — что-то в нём перевернулось. Теперь он называл её «Гермиона» без привычной ледяной дистанции и каждый раз, когда Алистер тянул его за волосы, только тихо фыркал и позволял внуку немного похулиганить. — Он их обожает, — мягко сказала она. — Всех четверых, особенно когда думает, что никто не видит. Первый Драко усмехнулся ей в шею. — Особенно когда никто не видит. Вчера я застал его за чтением «Сказок барда Бидля» Алистеру. Разными голосами. Если бы об этом узнал кто-то из его старых знакомых, он бы умер на месте. Второй поставил пустую чашку на край туалетного столика и подошёл ближе. Теперь Гермиона оказалась между ними — как сотни, тысячи раз до этого. Первый продолжал держать её за талию, Второй легонько убрал прядь волос ей за ухо. Движение было привычным, почти автоматическим, и от этого особенно тёплым. — У нас есть ещё полчаса, пока дети заняты, — тихо сказал он. — Можно успеть выпить ещё кофе. Или… Он не закончил. Просто провёл большим пальцем по её нижней губе. Гермиона поймала его взгляд в зеркале и увидела там огонь, который горел так же ярко как и пятнадцать лет назад. Первый Драко уже целовал её шею открыто, медленно, с той особенной неторопливостью, которая всегда означала, что утро может пойти совсем по другому сценарию. — Дверь закрыта? — низко спросила Гермиона, хотя и так знала ответ. — На все замки, — подтвердил Второй. — И заглушающее. На всякий случай. Она поставила чашку и повернулась в их объятиях. Пятнадцать лет совместной жизни научили их читать друг друга без слов. Один взгляд. Одно касание. И всё уже было понятно. Первый Драко поцеловал её глубоко, привычно, но всё ещё жадно. Второй прижался сзади, поднимая край блузки, ладони скользнули по голой коже. Они знали каждое её чувствительное место. Знали, как она вспыхивает, когда целуют именно здесь. Знали, когда нужно быть нежными, а когда — чуть жёстче. Страсть, вопреки всем годам, детям и седине, которая уже начала серебриться на висках, никуда не ушла, с каждым годом становясь крепче. Они не стали торопиться. За годы брака спешка осталась только для редких случаев, когда дети спали слишком чутко или когда кто-то из них возвращался после долгого отсутствия. Сейчас же утро было только их. Первый Драко медленно расстёгивал оставшиеся пуговицы на её блузке, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Второй уже стянул с неё домашние брюки вместе с бельём и опустился на колени, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра — точно туда, где она всегда вздрагивала сильнее всего. Гермиона запустила пальцы в его светлые волосы и тихо выдохнула. Они знали её тело лучше, чем она сама. Знали, что если Первый будет целовать её грудь медленно и чуть прикусывать, а Второй в это же время будет вести языком вот так — коротко, точно, без лишней спешки, — она дойдет до края за считанные минуты. И именно так они и делали. — Всё ещё такая чувствительная, — низко прошептал Первый Драко, глядя, как она запрокидывает голову. — Пятнадцать лет прошло, а ты реагируешь так же, как в тот первый раз в кабинете зельеварения. — Даже сильнее, — хрипло ответил Второй Малфой, не отрываясь от неё. — Теперь она знает, что мы никуда не денемся. И позволяет себе больше. Гермиона тихо застонала, когда его язык наконец коснулся нужного места. Колени ослабели. Первый Драко сразу подхватил её, удерживая за талию, и продолжал целовать шею, плечи, уголки губ, шепча между поцелуями: — Такая красивая. Она кончила тихо, почти беззвучно, только дрожа и вжимаясь пальцами в плечо Драко. Они любили делать это тихо по утрам — чтобы не разбудить дом раньше времени. Второй поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и поцеловал её глубоко, делясь вкусом. Первый уже разворачивал её лицом к туалетному столику, поднимая одну её ногу и входя медленно, до конца, с низким выдохом удовольствия. Они двигались неторопливо, глубоко и привычно. Первый держал её за бедро, Второй стоял сбоку, целуя её в губы и иногда опуская руку вниз, чтобы касаться её клитора в том же медленном ритме. Никакой спешки. Только тяжёлое дыхание, тихие стоны и редкие, почти благоговейные признания. — Всё ещё хочу тебя, — хрипло выдохнул Первый Драко ей в шею. — Каждый день как в первый. — И я, — подтвердил Второй, целуя её в висок. — Даже сильнее, чем тогда. Потому что теперь знаю, что ты моя навсегда. Гермиона кончила во второй раз уже на члене Первого, кусая собственную ладонь, чтобы не застонать слишком громко. Он последовал за ней почти сразу, вдавливаясь глубоко и дрожа. Второй Драко не стал ждать — развернул её, поднял и вошёл, держа за бёдра. Несколько глубоких, жадных толчков — и он тоже кончил, уткнувшись лицом ей в шею. Они ещё немного постояли так, тяжело дыша и улыбаясь друг другу. Потом Первый коротко поцеловал её в лоб, Второй — в плечо, и они начали приводить себя в порядок с той же ленивой, привычной синхронностью. — Дети скоро поднимут настоящий шум, — заметила Гермиона, застёгивая блузку немного дрожащими пальцами. — Пусть, — спокойно ответил Первый Драко, поправляя ей воротник. — Главное, мы успели. Второй протянул ей ту же чашку с остывшим кофе, которую она оставила на столике. — Допивай. Потом спустимся вместе. Люциус, скорее всего, уже кормит Алистера сладостями и рассказывает, почему розы Малфоев лучше всех остальных в Англии. Гермиона подняла чашку и улыбнулась краешком губ. Огонь между ними не погас. Он просто научился уживаться с утренней тишиной, с топотом маленьких ног за дверью и с тихим счастьем от того, что впереди ещё столько же таких рассветов.