КНИГА 1. ХОЛОД И СТАЛЬ. ГЛАВА ПЕРВАЯ:БЕЛЫЙ ШУМ

      Финал 58-х Голодных игр. Арена «Зеркальная чаща». Поздний вечер.              Кровь. Она повсюду: на руках, на ее лице, одежде. Кровь терпким железным запахом забивается ей в нос и не дает нормально дышать.       Тишина пришла внезапно.       Сперва был звон. Пронзительный, белый, заполнивший череп до краёв, вытеснивший мысль, память, страх. Он был единственной реальностью. Потом — отдалённый рёв, будто из-под толщи воды. Толпа. И ещё что-то. Ближе. Жидкое, булькающее, с хриплым присвистом на выдохе. А после лишь тишина.       Она приходит в себя медленно, лёжа лицом к небу в чём-то холодном и вязком. Грязь. Она не чувствует боли — пока. Только всепоглощающий звон. Высокий, пронзительный, как сигнал сирены, застрявший в мозгу навсегда. Он заполняет всё, вытесняя мысли. Но под этим звоном, на самой границе слуха, есть другие звуки:       Далекий, искаженный голос диктора из громкоговорителей: обрывки слов «...зрелище... беспрецедентная... выжившая...»       Собственное сердце — глухой, частый стук в висках и горле.       Она пытается открыть глаза. Ничего. Не темнота. БЕЛИЗНА. Ослепляющая, абсолютная, как будто кто-то вдавил в глазные яблоки раскалённые лампы и не выключил их. Это не отсутствие света. Это боль от избытка, выжженная на сетчатке навсегда. Она инстинктивно зажмуривается, но белизна не уходит. Она внутри.       Что…?Мысль оборвалась, не найдя выхода из л ипкого ватного клубка в голове. Пальцы правой руки сжались, наткнувшись на что-то твёрдое, ребристое, липкое. Рукоять. Память, быстрая и беспощадная, как удар кинжала: самодельная обмотка из бинта. Её нож. Нож Джейка. Тепло стекало по тыльной стороне ладони, медленное, тягучее.       Она шевелит пальцами правой руки. Они сжаты вокруг чего-то твердого и липкого. Рукоять ножа. Знакомая, самодельная, с обмоткой из бинта — её нож, тот самый, что дал Джейк. Только теперь рукоять мокрая и скрльзкая.       Левая рука лежит в луже чего-то теплого. Теплее, чем грязь. Почти горячего. Оно медленно растекается, обволакивая ладонь. Мерзкое ощущение.       Она разжала пальцы. Отдернула руку. Поднесла к лицу.       Запах ударил в ноздри, терпкий, медный, знакомый до тошноты. Кровь. Чужая. Тёплая ещё.Она попыталась подняться. Руки дрожали, подгибались в локтях. Грязь чавкнула. Она отползла, спина наткнулась на что-то холодное и твёрдое — обломок декорации, вероятно. Прижалась к нему, пытаясь стать меньше, невидимее. Но как стать невидимой, когда ты и так ничего не видишь? Только белое, белое, белое.       Я… ослепла?       Вопрос был плоским, без паники. Констатация. Как «идёт дождь». Да. Идёт. Ослепла.       Мысли, лишённые эмоциональной окраски, проносились обрывками:       Нож выпал. Надо найти. Оружие.       Звон в ушах на секунду стихает, и его место занимает эхо недавнего прошлого:       Смех мальчика из Дистрикта 2, хриплый, надломленный: «Эй, Медичка! Ищешь своих уродов? Они все уже сдохли!»       Свой собственный голос, тихий, ровный, как учил Джейк: «Страх слышно в голосе. Не давай ему выхода»:        «Мне не нужны глаза, чтобы видеть, что ты следующий».       Визжащий звук, выворачивающий всё нутро наизнанку — светошумовая граната.       Это была не просто вспышка.       Это было насилие над реальностью.       Сперва пришёл звук — не грохот, а всепоглощающий БЕЛЫЙ ШУМ, физический удар по барабанным перепонкам, который стёр все другие звуки: её собственное дыхание, треск веток под ногами, её учащённое сердцебиение. Он вдавился в череп, вытеснил мысль, оставив только первобытный, животный сигнал ОПАСНОСТЬ.       И в тот же миг, ещё до того, как тело успело среагировать, мир превратился в СОЛНЦЕ.       Не вспышку где-то рядом. Не ослепительный свет. Мир сам стал светом. Он перестал быть формой, цветом, перспективой. Он стал единой, невыносимо яркой, жгучей белизной. Белизна ворвалась не только через глаза — она прожгла веки, кожу, просочилась в мозг напрямую, как кипяток.       Боль была мгновенной и абсолютной. Не «ой, ярко!». Это была ампутация зрения. Ощущение, будто раскалённые спицы вогнали прямо в глазные яблоки и провернули. Сетчатка сожжена за миллисекунды. Зрительный нерв взвыл последним, искажённым сигналом — не изображения, а чистой, необработанной агонии.       Вместе со светом пришла ВОЛНА. Не ударная, а дезориентирующая. Она не сбила с ног — она вырвала почву из-под них в переносном смысле. Вестибулярный аппарат взбесился. Внутреннее ухо кричало, что земля наклонилась на девяносто градусов, потом перевернулась. Фрея не упала — её выбросило из реальности в свободное падение внутри собственного тела.       На секунду, которая показалась вечностью, она перестала существовать как Фрея. Она была: Болью в выжженных глазах.       Глухотой в оглохших ушах.       Невесомостью в пространстве без верха и низа.       Паникой на клеточном уровне.       Запахи исчезли. Осязание исчезло. Остался только этот белый, звонящий ад. Потом началось возвращение. Медленное, обрывочное.       Первым вернулся ЗВОН. Высокий, пронзительный, как сигнал сирены, застрявший в мозгу навсегда. Он стал новым фоном существования.       Потом — ТЕПЛО на лице. Ожог. Кожа щёк и лба горела.       Потом — ЗАПАХ. Сперва гарь. Её собственные ресницы, волосы, обгоревшая ткань куртки.       Потом — резкий, химический, горьковатый запах самой гранаты.       И только в самом конце, словно из другой вселенной, до неё донеслись ЗВУКИ. Глухой, искажённый смех. Тяжёлые, неуверенные шаги, приближающиеся по грязи. Её собственное хриплое, судорожное дыхание.       Она попыталась открыть глаза. БЕЛИЗНА. Та же самая. Не внешняя. Внутренняя. Выжженная на её личном небосводе навсегда.       Она была слепой. Мир сузился до термальной карты боли, вибраций земли под щекой и этого всепроникающего, невыносимого звона. Она лежала в грязи, беспомощная, а где-то в этом новом, суженном до тактильных ощущений мире, к ней приближался тот, кто бросил эту гранату. Тот, кто только что стёр для неё реальность и подарил взамен вечный, белый шум. И где-то в глубине, под паникой и болью, холодной змеёй выползло знание, которому научил её Джейк: когда ты ранен и ослеплён — ты наиболее уязвим. И наиболее опасен. Потому что тебе нечего терять, кроме этой новой, ужасной тьмы.       Она понимает. Она не просто ослепла. Она лежит в грязи, вся мокрая, держит окровавленный нож, а рядом с ней булькает умирающий человек. Мальчик из Дистрикта 2. Тот самый, что бросил гранату.       Она отползает от него, сползая в какую-то канаву. Её спина ударяется о холодный металл — вероятно, обломок декорации арены. Она прижимается к нему, пытаясь стать меньше. Слушает.       Тишина. Точнее, звенящая тишина арены после бойни.       Только далекий голос диктора, ее собственное прерывистое дыхание и то самое бульканье, которое становится все тише, тише... и обрывается.       Дышу. Значит, жива.       Он… перестал булькать. Значит…       Она не договорила про себя. Не нужно. Тело уже знало. Знало тяжесть в руке, знало липкость на пальцах, знало тишину, наступившую там, где секунду назад была агония.Она не чувствовала отвращения. Не чувствовала победы. Чувствовала пустоту. Громадную, бесшумную, как тот белый шум перед глазами. Всё, что было «Фреей» — девочкой, которая боялась темноты в госпитале, которая смеялась над глупыми шутками Джейка, которая знала, как пахнет хлеб в пекарне Двенадцатого — всё это куда-то ушло. Осталась оболочка. Дрожащая, слепая, пахнущая гарью и смертью.       Громкоговорители над ареной взрываются оглушительным салютом. Фанфары Капитолия, торжествующие и фальшивые. Голос диктора, наконец, становится четким, проникая сквозь звон:       «ДАМЫ И ГОСПОДА! КАПИТОЛИЙ И ВСЕ ДИСТРИКТЫ! СТРЕЛЯЙТЕ САЛЮТОМ! ВАША НЕПРЕВЗОЙДЁННАЯ, ВОЛЕВАЯ, НЕВЕРОЯТНАЯ...» — пауза для драматизма, — «ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМЫХ ГОЛОДНЫХ ИГР... ФРЕЯ БАУЭР ИЗ ДВЕНАДЦАТОГО ДИСТРИКТА!»       Рев толпы. Миллионы голосов сливаются в один оглушительный, бессмысленный гул. Для Фреи это звук, как удары молота по наковальне её черепа.       Имя грохнулось о неё, как камень. Победительница. Фрея Бауэр. Эти слова не имели смысла. Они были ярлыками, которые пытались приклеить к пустоте. Внутри не было ни победительницы, ни Фреи. Было ничто, сидящее в грязи.       Она не встает. Не поднимает руку. Она сидит, прижавшись к металлу, окровавленная, слепая, вся дрожа от шока и остаточного адреналина. Внутри — пустота. Ни радости, ни триумфа, ни даже страха. Только ледяное, абсолютное опустошение.       И тогда, сквозь грохот салюта и рёв толпы, сквозь всепроникающий звон, из самой глубины памяти, как последний спасательный круг, всплывает один-единственный якорь. Теплый, грубоватый голос, который пел ей колыбельные в лихорадке, который учил её, как накладывать шину, который обещал, что всё будет хорошо.       Но где-то в самых глубинах этого ничто, под грудой обломков, тлел один-единственный уголёк. Маленький, тёплый. Не память о подвиге. Не надежда на будущее. Просто… ощущение. Шершавой ткани рубашки. Глуховатого голоса, напевающего под нос. Тяжёлой, тёплой ладони на голове.       Уголёк разгорелся, пробиваясь сквозь ледяное оцепенение. Это было сильнее белизны. Сильнее звона. Сильнее запаха крови.       Она осталась сидеть, прижавшись к холодному металлу, в то время как вокруг гремел праздник по поводу её победы. Победы, которая на вкус была как пепел и медь, а на ощупь — как вечная, немигающая белизна.       Её губы, потрескавшиеся и в крови, шевелятся без звука. Потом выдыхают слабый, хриплый шёпот, который растворяется в праздничном грохоте:       «Джейк...»       Пауза. Ещё один вздох, уже с крошечной, почти незаметной трещиной:       «...я жива.»       Она не знала, для кого говорит. Может, для него, где бы он ни был. Может, для того уголька внутри, чтобы он не потух. А может, просто чтобы услышать хоть какой-то звук, исходящий от этого дрожащего комка плоти, который когда-то был человеком.       Сознание медленно уплывало на фоне стресса и ушедшего адреналина. И Фрея не стала ему сопротивляться, погружаясь в спасительное бессознание.       Механический гул, шипение гидравлики. Скоро ее заберут с Арены. Звук открывающейся капсулы.       Холодный, металлический голос: «Активация рекомбинанта «Норна». Приготовьтесь к симбиозу»