ГЛАВА ВТОРАЯ: ХОЛОД БЕССМЕРТИЯ

      Капитолий              Звон в ушах Фреи сменился на тихий, монотонный гул. Он был везде: в костях, в зубах, в пульсирующих висках. Белая пелена перед глазами не исчезла. Она стала фоном существования.       Сначала было просто белое.       Не цвет. Не свет. Просто… белое. Как холст, на котором ничего не нарисовали. Как экран с битым пикселем. Как бесконечный лист бумаги, приклеенный к изнанке век.       Она лежала на чем-то мягком и холодяще-стерильном. Шелк простыней. Воздух пахнет не кровью и пылью арены, а сладковатыми духами, антисептиком и… озоном. Запах машины, а не жизни.       — Она приходит в себя, — проговорил где-то рядом бархатный, безжизненный мужской голос. — Доктор Эпиметей. Осмотрите глаза.       К её лицу приблизилось теплое дыхание. Пальцы в тонких перчатках осторожно отодвинули её веки. Она зажмурилась инстинктивно, хотя это не имело смысла.       — Реакция на свет нулевая, — констатировал новый голос, женский, клинический. — Зрачки расширены и не сужаются. Повреждения роговицы и сетчатки от термического и ударного воздействия светошумового устройства. Зрительный нерв… — пауза, шелест планшета. — Да. Невозвратные повреждения на участке C-7. Восстановлению не подлежит.        Она лежала в стерильной постели Центра победителей, и врачи говорили о ней сквозь белую пелену, как сквозь стену. Слова были похожи на летающих насекомых — жужжали, но смысла не несли. «Невозвратные повреждения… зрительный нерв… восстановлению не подлежит…»       Фрея не поняла половины слов. Но последнюю фразу уловила четко. «Восстановлению не подлежит». Она вдохнула резко, и её горло сжалось.       Она подняла руку перед лицом.       И ничего.       Она знала, где находится её рука. Чувствовала вес мышц, напряжение сухожилий, пульсацию крови в запястье. Но перед белизной не возникло силуэта. Не появилось тени. Не было разницы.       Рука была. И её не было.       Она медленно провела пальцами по своему лицу. Кончики пальцев узнали выпуклость скулы, дугу брови, линию губы. Мозг составил карту. Но там, где должно было быть подтверждение — отражение прикосновения в зеркале зрения, — зияла белая пустота.       Она сделала это снова. И снова. Сильнее. Будто пыталась вдавить реальность сквозь кожу прямо в мёртвую зону за лбом.       Пальцы наткнулись на влажное. Слёзы. Тело плакало само по себе, не спрашивая её. Оно помнило, как это — видеть. Оно тосковало по свету, по форме, по цвету. А её сознание… её сознание было как человек, запертый в комнате с выкрашенными белой краской окнами. Он знает, что снаружи — мир. Но окна не открываются. Они просто есть. Часть стены, которая когда-то была другим.       К ней подошёл кто-то. Она почувствовала движение воздуха, запах духов и антисептика. Не увидела, не услышала шагов на ковре — почувствовала. Мир сузился до синапсов, не связанных со зрением.       — Фрея, — сказал мягкий, бархатный голос её атташе Ливия. — Не трогай лицо. Всё заживёт.       Заживёт. Слово обожгло. Оно предполагало, что это — рана. Что её можно перевязать, дать лекарство, и ткань срастётся. Но её глаза не болели. Они были просто… выключены. Как будто кто-то перерезал провода в доме, и теперь свет не загорится никогда, сколько ни щёлкай выключателем.       Она повернула голову на голос. Белизна не изменилась. Не стало ни темнее, ни светлее. Где-то там, в пространстве, которое её мозг больше не мог картировать визуально, был человек. Но для неё он был только точкой в координатах, определённой по звуку и запаху.       — Я хочу… увидеть, — прошептала она, и голос прозвучал чужим, ржавым.       Тишина. Потом лёгкий, сочувственный выдох.       — Дорогая… Иногда мы платим за величие самую высокую цену. Но взгляни — ты жива. Ты победила. Ты совершила нечто невероятное. Слепая победительница! Какая драма! Какая поэзия! Твоя история будет жить вечно.       Её руку взяли. Не так, как брал Джейк — грубовато, но надежно. Эти пальцы были холодными и сПитзкими, как змеиная кожа.       Его рука легла на её. Тёплая, живая. И она вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла:       Это никогда не кончится.       Не завтра. Не через неделю. Не когда «заживёт».       Этот белый экран — её новое небо. На всю жизнь. Она никогда больше не увидит цвет крови на своих руках. Не увидит лица Джейка, если найдёт его. Не увидит, как выглядит хлеб, небо, её собственные слёзы.       — Меня зовут Ливий. Я твой личный атташе от Капитолия. Ты теперь наша звезда, Норна. За тобой ухаживают лучшие врачи Панема.       «Норна». Прозвище, которое придумали комментаторы, когда она, уже слепая, заманила в ловушку трибута из Пятерки. Норна — судьба. Слепая судьба. Ей хотелось вырвать руку и вонзить что-нибудь в этот бархатный голос.       — Когда… когда я увижу? — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим, разбитым о крики на арене.       Тишина. Потом легкий, сочувственный вздох Ливия.       — Видишь ли, драгоценная… Иногда цена величия бывает высокой. Но что такое физический взгляд по сравнению со взглядом Истории? Ты будешь жить в памяти нашего народа. Вечно. Это куда больше, чем любое зрение.       «Вечно».        Слепота перестала быть состоянием. Она стала местом. Вечным местом жительства её души. Тёмной комнатой без дверей, в которой ей предстоит прожить все свои дни.       И тогда страх, отложенный шоком, накрыл её с головой. Не паника, а тихая, всепоглощающая жалость. Не к себе-сироте, не к себе-убийце. К себе-калеке. К девочке, которую навсегда заперли в самой страшной из возможных одиночек — в одиночке внутри собственного черепа.       Она отдернула руку от Ливия. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони, боль была острой, ясной, реальной. Боль была доказательством: она ещё здесь. В этом теле. В этой комнате.       Она будет жить в этой белизне. Она будет есть, дышать, говорить. Но часть её — та, что смеялась, глядя на закат в дырявой крыше госпиталя, та, что запоминала выражения лиц больных, чтобы потом подражать им, — эта часть умерла. Осталась оболочка, которая должна была научиться ходить по миру, не натыкаясь на стены. Не натыкаясь на людей. Не натыкаясь на саму себя.       Она закрыла веки, чтобы хоть как-то отделиться от бесконечной белизны. Под ними было… немного темнее. Всего на оттенок. Как если бы в белую краску капнули каплю чёрной. Не утешение. Проекция.       Она открыла рот и глубоко, с усилием вдохнула. Воздух пах лекарствами и смертью. Воздух её нового мира.       «Хорошо», — подумала она, и мысль эта была похожа на щелчок затвора. На приговор. — «Значит, так. Значит, я буду видеть по-другому. Или умру».       И это не было храбростью. Это была простая, голая арифметика выживания. Первое уравнение, которое она решила в своей вечной ночи.       ***       Её куда-то повели. Ливий вёл её под локоть, его шаги были бесшумными по скрипучему, слишком идеальному полу. Она слышала другие звуки: гулкие, далекие шаги, мягкое жужжание, приглушенный смех и звон бокалов где-то далеко, за стенами.       И повсюду — этот сладкий, приторный запах Капитолия, от которого тошнило.       — Мы идем по Галерее Победителей, — вещал Ливий. — Слева от тебя — портрет Ель Юль, самая первая наша звезда. Его история такая… трогательная. А впереди — статуя славного Хеймитча Абернати. Какой характер!       Фрея не видела ни галереи, ни портретов. Она чувствовала пространство: высокие потолки, отдающие эхом, холодный мрамор под тонкими подошвами тапочек, которые ей выдали. Она чувствовала на себе взгляды. Не глазами. Кожей. Как будто тысячи муравьев ползали по её рукам, спине, лицу. На неё смотрели. Изучали. Потребляли.       — А вот и твоё место, — Ливий остановился. Его голос стал торжественным. — Прямо здесь, между Блитчли из Четверки и нашим очаровательным Брутом. Мы уже заказали бюст. Ты будешь из мрамора с прожилками лазурита. Чтобы оттенять твои… э-э-э… проникновенные глаза.       Он коснулся её лица рядом с глазом. Прикосновение было неприятным. Она дёрнулась.       — Скоро начнется твоя новая жизнь, Норна. Парады. Интервью. Шоу. Тебя полюбят.       «Любовь».       В его устах слово звучало как диагноз. Как приговор.       ***       Её привели в новое помещение. Воздух здесь сменился. Теперь пахло металлом, холодом и чем-то химически-нейтральным. Как в операционной в госпитале 12-го, но в тысячу раз стерильнее.       — Это Центр Вечной Славы, — объявил Ливий, и в его голосе впервые прозвучала неискренняя, заученная почтительность. — Здесь отдыхают наши чемпионы, чтобы их слава не меркла с годами.       Жужжание. Шипение гидравлики. Глухой звук открывающейся тяжелой двери.       Холод ударил в лицо. Не просто прохлада. Ледяное дыхание вечной зимы.       — Что… что это? — прошептала Фрея, инстинктивно отступая. Её босые ноги ощутили леденящий металл решётчатого пола.       — Твой пьедестал, дорогая. Твой вечный трон. Смотри.       Он развернул её и мягко, но неумолимо толкнул вперёд. Её руки наткнулись на что-то гладкое, холодное и выпуклое. Стекло. За ним…       Тишина. Но не пустая. Она была насыщенной, тяжёлой. И сквозь стекло шло слабое, едва уловимое вибрационное эхо. Как будто за ним спали десятки людей, и их замедленное, замороженное биение сердца отдавалось в её пальцах.       — Здесь спят твои предшественники, — прошептал Ливий, будто в храме. — Капсулы криостазиса. Технология, позаимствованная у наших друзей со звёзд для долгих перелётов. Мы используем её, чтобы сохранить наших героев в расцвете сил. Ты не постареешь ни на день, пока находишься в ней. Вне ее ты будешь продолжать взрослеть. Твоя красота, твой триумф — навсегда.       Он водил её рукой вдоль ряда капсул. Под её пальцами мелькали выпуклые буквы на табличках. Она не могла их прочесть, но Ливий читал вслух:       — Кэшмир… Глиммер… Мэгс… Вот, смотри, и твой сосед — Брут. Спит, красавец.       Брут из 2 дистрикта. Победитель, о котором ходили легенды. Красивый, обаятельный, мёртвый заживо.       Ужас, холодный и острый как лезвие, пронзил её насквозь. Это не слава. Это склеп. Конвейерное бессмертие.       — Нет, — вырвалось у неё. Она попыталась вырвать руку. — Я не хочу! Я хочу домой!       — О, милая, — Ливий засмеялся, коротко и беззвучно. — Двенадцать дистриктов? У тебя нет дома. Ты переросла его. Твоя семья теперь — мы. А твой дом — история. Техники, приготовьте капсулу «Норна». Пора.       Сильные руки в униформе схватили её с двух сторон. Не грубо, но не оставляя никакого права выбора. Она закричала, забилась — слепое, жалкое сопротивление. Её потащили. Холод нарастал.       — Расслабься, — монотонно говорил техник. — Это не больно. Один укол, и ты уснёшь. А проснёшься для следующего парада. Это честь.       Её усадили в кресло, похожее на стоматологическое. Пристегнули ремнями. Она кричала имя Джейка, но голос был слабым, разбитым.       Щелчок. Острое жало в шею. Холодная волна поползла от укола к сердцу, к мозгу.       Голоса стали далекими, как из-под воды:       — …стабильная… вводим раствор…       — …до встречи на следующей Игре, Норна…       Вспышка памяти, последний якорь: Темнота госпитальной подсобки. Грубые руки Джейка на её плечах. Его голос, самый настоящий звук в мире:       «Что бы ни случилось, Фрея, ты выживешь. Потому что ты сильнее, чем кажешься. Помни это».       Тьма накрыла её с головой. Но это была не тьма арены. Это была искусственная, химическая, вечная ночь. Белая пелена перед глазами растворилась в чёрной, бездонной пустоте криостазиса.       Последнее ощущение — леденящий холод, проникающий в каждую клетку. И тишина. Абсолютная. Без звона, без гула. Тишина могилы, в которой тебе сказали, что ты — богиня.       ***       Это был не год. Это был ритм. Монотонный, неумолимый пульс кошмара.       Сначала — всегда звук. Глухой щелчок систем жизнеобеспечения. Потом шипение — крышка капсулы отъезжала, выпуская волну ледяного воздуха, который обжигал не кожу (её тело было нечувствительно), а саму душу. Потом — приглушенные голоса техников, всегда одинаковые, как мантра:       «Победитель «Норна». Активация. Подготовка к сезону шестьдесят второй. Дезингибирующий коктейль. Готовьте костюм».       Она не просыпалась. Её выдергивали. Из черной, безвременной пустоты крио — в яркий, кричащий ад реальности. Каждый раз её сознание, застывшее в момент тринадцати лет, получало удар током. И каждый раз она думала одно и то же:       «Нет. Не снова. Только не снова».       Первые секунды были самыми страшными. Её тело — то самое, хрупкое, человеческое, со шрамами от арены — было беспомощно. Оно отказывалось работать так как надо. Её заворачивали в теплые одеяла, растирали конечности, вводили стимуляторы. И всё это время она лежала с открытыми, ничего не видящими глазами, а в ушах стоял нарастающий гул приближающегося ужаса.       Потом начиналась Подготовка. Это слово в Капитолии звучало как пытка.       Её наряжали в нелепые, дорогие тряпки, которые щекотали кожу и пахли чужими духами. Ей вплетали в волосы светящиеся нити, от которых исходил легкий, раздражающий гул.       Тренера по дикции заставляли её повторять фразы: «Я верю в силу духа!», «Сражайтесь до конца!», «Капитолий дарует шанс!» Она говорила их монотонно, её голос — хриплый от неиспользования — звучал как скрип ржавой двери. Ей казалось, что её рот наполняется пеплом. После этого хотелось несколько раз вымыть рот.       Ей включали записи её собственных Игр. Не для ностальгии. Для напоминания. Она слышала свои собственные подавленные вскрики, звук своего ножа, входящего в плоть, рев толпы. И каждый раз, слушая, она внутренне сжималась в комок, ожидая удара светошумовой гранаты. Он не звучал в записи, но в её памяти взрывался снова и снова, выжигая белизну. Воспоминания давили со всех сторон, не давая ни на минуту прийти в себя.       А потом — Сама Арена. Не как участница. Как экспонат. Как наставник. Её выводили на трибуну для наставников — слепую девочку в ослепительном платье. Тем самым Капитолий старался показать все свое напускное беспокойство за победителей. Их вечную молодость выставляли как дар, а не проклятье.       Она сидела неподвижно, её пустые глаза были направлены туда, где, как она знала, находились камеры. Она должна была изображать. Мудрую, печальную, прошедшую через ад.       А по ту сторону стекла — начиналась бойня. Новые дети. Новые крики. Новые звуки смерти. Новые реки крови. Все для услады Капитолия и его жителей.       И вот тут начинался её личный ад.       Она не видела. Но она СЛЫШАЛА. Её слух, отточенный слепотой, стал проклятием. Она различала не просто крики, Фрея чувствовала в них присутствие самой смерти.       Сопение затаившегося в укрытии трибута.       Скрежет металла о камень, когда кто-то точил оружие.       Приглушенный плач — кто-то умирал в одиночестве, зовя маму.       И самый страшный звук — звонкий, чистый смех психопата из Первого или Второго дистрикта, которому нравилось это. От этого все в ее душе содрогалось в попытках спрятаться и уйти как можно дальше.       Её мозг, против её воли, начинал работать. «Шаги слишком тяжелые для девушки. Значит, парень. Идет с юга. Дышит ртом — ранен в бок или паникует. Его убьют через три минуты, если он не сменит позицию». Она становилась слепым аналитиком смерти. И от этого ей хотелось вырвать себе уши. Забыть все, что она услышала за эти годы.       Её «подопечные» из Двенадцатого - новые несчастные, обреченные дети - иногда подходили к её ложе, шептали:       «Что мне делать? Посоветуй!»       А она, глядя в свою вечную белую мглу, думала:       «Умри быстро. Это самое милосердное, что я могу тебе пожелать».       Но вслух она бормотала заученные фразы про «надежду» и «волю к победе». Сил врать не оставалось никаких. Её слова были пустыми, как её глаза.       Каждую ночь во время Игр её мучили одни и те же кошмары. Но теперь в них смешивалось прошлое и настоящее. Во сне она снова была на арене, но вокруг неё умирали незнакомые дети, а с трибун за ней наблюдала она сама — нарядная, холодная, с каменным лицом.       Самое ужасное было после. Когда залп салюта возвещал о новом Победителе. Когда всё заканчивалось. Её отводили назад, в стерильные покои. С неё снимали костюм, смывали грим. И начинался обратный отсчёт.       Через несПитко дней её снова погрузят в крио. Её сознание заморозят на отметке «четырнадцать». А через год — снова щелчок, шипение, ледяной воздух. И голос: «Победитель «Норна». Активация. Подготовка к сезону шестьдесят третьему».       Она жила не жизнью. Она жила спиралью. Год льда. Месяц ада. Год льда. Месяц ада. Время для неё перестало течь. Оно пульсировало, как открытая рана. Шестнадцать раз её вырывали из небытия, чтобы она стала свидетелем того, как её собственный ад воспроизводится на конвейере.       Она перестала бояться смерти. Она начала бояться пробуждения. Каждый щелчок систем становился для неё звуком капкана, который опять захлопнулся. Она была вечным призраком на собственном празднике смерти. И с каждым разом тихая, слепая девочка внутри ледяной капсулы хоронила себя всё глубже, оставляя снаружи лишь пустую, послушную куклу по имени Норна — самую жуткую игрушку в коллекции Капитолия.       ***        Резкий, механический писк монитора. Глухой хлопок отстыковываемого шлюза. И новый голос, жёсткий, без бархата:       — Победитель «Норна». Пробуждение. Готовьте к проекту «Аватар». Сейчас 2170 год. Миссия на Пандоре. Цель — Джейк Салли.