ГЛАВА СЕМНАДЦАТЬ: ОСКОЛКИ

      Битва не просто стихла — она умерла, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину, в которой каждый звук казался кощунством. Дым над поляной Древа Душ, густой и маслянистый от горящего пластика и плоти, медленно рассеивался, открывая изуродованную, перепаханную взрывами землю. В воздухе висел тошнотворный коктейль запахов: озон от разрядов оружия, едкая вонь палёного мяса и сладковатый, приторный аромат цветущих ночью лиан, которые не успели свернуться от жара. Догорающие остовы «Драконов» чернели на фоне розовеющего неба, похожие на скелеты доисторических чудовищ.       Восемь икранов из двадцати возвращались домой. Их полёт был неровным, усталым. Раненые стонали, прижимаясь к шеям зверей, их кровь капала на листву внизу, оставляя за летунами багровый след. Мёртвые молчали. Их тела, завёрнутые в широкие листья, были закреплены на спинах икранов с той же бережностью, с какой воины несли бы своих детей.       Нетейам сидел на икране, прижимая к себе Фрею. Она была в сознании — скорее, в полузабытьи, балансируя на грани обморока. Её голова безвольно лежала у него на плече, и он чувствовал, как по её шее стекает тонкая струйка пота. Маска всё ещё закрывала её лицо, баллон за спиной шипел в такт каждому хриплому вдоху. Её пальцы слабо сжимали его руку — то ли осознанно, то ли просто рефлекторно, но он чувствовал каждое движение через плотную ткань костюма. Это прикосновение было для него сейчас единственной нитью, связывающей его с реальностью.       — Мы почти прилетели, — прошептал он в пустоту, касаясь губами её шлема. Голос сорвался. — Ты слышишь? Почти прилетели.       Она не ответила. Но её пальцы чуть сжались — едва заметно, но он почувствовал. Это было «да».       Впереди летел Торук. На его спине, между лопатками мощного зверя, лежал Финик. Его рана на бедре была чудовищной; пропитанная кровью ткань, которую Джейк прижимал к ней всю дорогу, уже не впитывала алую влагу, а лишь размазывала её. Финик был без сознания, но дышал — тяжело, с влажным присвистом пробитого лёгкого. Джейк сидел перед ним, прижимая к ране руки, которые были скользкими от чужой крови до самых локтей. Он не чувствовал собственной боли от вывихнутого плеча, не чувствовал усталости — только холодный, ледяной ужас, что он снова может кого-то потерять.       — Держись, брат, — прохрипел Джейк, и голос его сорвался на шёпот. — Держись ради неё. Ты не имеешь права умереть. Не сегодня. Не после всего.       Торук издал низкий, утробный рев — не боевой клич победителя, а глухой стон смертельно уставшего существа. В этом звуке было обещание: я дотащу. Я довезу. Я не дам им упасть.       Позади них на икране Карана лежал Теран. Тот самый юноша с вечно смеющимися глазами, который ещё утром шутил и подбадривал товарищей. Теперь его лицо было восковой маской смерти. Каран прижимал его к себе одной рукой, другой судорожно вцепившись в поводья. Его лицо было высечено из камня — маска воина, не дрогнувшего перед врагом. Но только тень в глазах выдавала то, что он не говорил вслух: он прощался. Он считал удары сердца Терана, каждый из которых мог стать последним, и молился всем духам, в которых верил.       — Он жив? — крикнул кто-то из летящих рядом.       — Жив... — выдохнул Каран. И добавил тише, так, чтобы услышал только ветер: — Но...       Он не договорил. Никто не спросил, что значит это «но». В этом слове была вся тяжесть потерь сегодняшнего дня. Все знали, что значит это «но». Оно означало, что мальчик может не дожить до рассвета.       ***       Древо Домов встретило их не криками радости или скорби. Оно встретило их абсолютной, звенящей тишиной ожидания. Обычно оживлённое гнездо клана Оматикайя замерло. Смолкли голоса детей и крики торговок рыбой и тканями. Женщины выбегали на широкие платформы-выступы из коры и замирали там каменными изваяниями. Дети прятались за их спинами, чувствуя беду нутром. Старейшины вышли вперёд плотным кольцом — живая стена из плоти и татуировок, готовая принять своих сыновей и дочерей. Их глаза искали знакомые лица, и каждый раз, когда они не находили кого-то, их лица становились на секунду старше.       Первым приземлился Джейк. Он соскочил с Торука ещё до того, как огромный зверь полностью сложил крылья за спиной. Земля содрогнулась от приземления тяжёлой туши. Джейк Салли даже не покачнулся. Не обращая внимания на боль в собственных ушибах и вывихнутом плече (он заметил это лишь краем сознания), он сразу же повернулся к Финику. Его голос был не криком — это был рёв раненого зверя, приказ самой природы, от которого кровь стыла в жилах.       — К Мо'ат! В хижину! Живо!       Двое молодых воинов-целителей уже бежали к ним по пружинящему под ногами мху и светящемуся лишайнику. Они подхватили обмякшее тело Финика так легко, словно он был ребёнком, и понесли в хижину шаманки, оставляя за собой кровавый след на светящемся мху.       Следом приземлился Нетейам. Нимбус коснулся земли мягко для своей массы, но Нетейам всем телом ощутил дрожь лап зверя — запредельную усталость и боль от простреленных перепонок крыльев и осколочных ран на боках. Спрыгнув на землю с Фреей на руках (она показалась ему пугающе лёгкой, почти невесомой, как перо), он почувствовал, как почва уходит из-под ног. Мир качнулся. Это была не физическая слабость — это был шок от осознания цены победы. Двадцать икранов улетели. Восемь вернулись. Двенадцать воинов остались на поле боя навсегда.       — Сюда! Несите её сюда! — властный голос Мо'ат разрезал утренний воздух раньше, чем она сама появилась на пороге своей хижины.       Нетейам вошёл внутрь и на мгновение ослеп и оглох от смены обстановки. После яркого рассвета глаза отказывались привыкать к густому сумраку хижины и тяжёлому аромату сухих трав: сладкой эйвы (успокаивающей), горькой ракши (дезинфицирующей) и приторно-сладкого нектара цветов для поддержания сил. Он уже знал эту комнату. Знал это ложе из мягкого мха и живых лиан.       Здесь лежала она. Её аватар.       Он опустил человеческую оболочку на ложе — рядом с аватаром. Две Фреи лежали бок о бок: одна — сильная, синяя, с длинными ушами и мощным хвостом; другая — бледная до синевы человеческая оболочка, хрупкая и израненная. Две половины одного целого, разделённые пропастью смерти и криосна. Он смотрел на них и не мог понять, как одна душа может вмещаться в два таких разных тела.       — Маску не снимать! — рявкнула Мо'ат, склоняясь над человеческим телом с инструментами из кости и обсидиана. Её руки были по локоть в чужой крови — крови Финика, которую она ещё не успела смыть. — Атмосфера ядовита для её лёгких! Пока не убедимся в адаптации!       — Сколько?.. — выдохнул Нетейам. Его голос сорвался на хрип.       — Дни... Недели... Я не знаю! — отрезала шаманка, даже не взглянув на него.       Она уже склонилась над телом Фреи, проверяя пульс, дыхание, реакцию зрачков.       Нетейам опустился на колени рядом с ложем так резко, словно у него подкосились ноги. Его рука нашла руку Фреи — холодную как лёд, но живую. Он сжал её пальцы своими горячими ладонями, пытаясь передать ей своё тепло, свою жизнь, свою надежду.       — Я здесь, — прошептал он так тихо, что услышал только сам и духи предков на стенах хижины. — Я рядом.       Она не ответила. Но её дыхание под шипение баллона было ровным. Это был ответ.       Она очнулась не так, как просыпаются люди — плавно перетекая из сна в явь. Она очнулась резко, как от удара током или падения с высоты. Один момент — абсолютная тишина и покой чернильной бездны сна без сновидений. Следующий — паника захлестнула с головой ледяной волной неконтролируемого ужаса.       Фрея не понимала, где она находится и что происходит. Ей казалось, что она снова задыхается в тесноте криокапсулы, хотя маска подавала кислород ровно и спокойно. Ей казалось, что она снова лежит на арене в момент ослепления. Ей казалось, что она слышит голоса мёртвых — Маркуса, Лены, Йоргена — они зовут её, они ждут её, они говорят ей, что её место там, в темноте.       Её глаза распахнулись под маской. Слепые глаза... Мутные бельма вместо зрачков смотрели в потолок хижины из переплетённых корней, но видели только ту самую темноту абсолютного одиночества из криокапсулы длиной в двадцать три года.       — Нет... — выдохнула она шёпотом. И этот шёпот тут же сорвался в визг: — НЕТ! НЕТ! НЕТ!       Её тело начал бить озноб такой силы, что кровать заходила ходуном. Мелкая, противная дрожь зародилась где-то в пятках и поползла вверх по позвоночнику расплавленным свинцом. Зубы застучали с сухим костяным звуком о пластик маски так громко, что заглушили шипение баллона за спиной. Руки сжались в кулаки с такой яростью отчаяния, что ногти впились в ладони до крови, оставляя на коже глубокие борозды.       — Фрея?! ФРЕЯ! Что с тобой?! — Нетейам склонился над ней так низко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от стекла её маски.       Она не слышала его слов сквозь рев собственного ужаса в ушах. Она была там. В прошлом. В темноте своих страхов. Светошумовая граната. Вспышка. Боль. Темнота. Криокапсула. Лёд. Голоса мёртвых товарищей по несчастью. Просмотр. Смерть за смертью. Чужие агонии. Она чувствовала их снова! Чувствовала каждую!       — НЕ НАДО! УБИРАЙТЕСЬ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! Я НЕ ХОЧУ! Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СНОВА! — закричала она нечеловеческим голосом, в котором смешались боль нескольких десятилетий.       Она забилась на ложе всем телом, пытаясь сесть или скатиться на пол и уползти куда-нибудь в самый тёмный угол хижины. Но мышцы отказывались повиноваться — они превратились в желе после анабиоза и боя. Она лишь беспомощно дёргалась под ремнями как пойманный зверь в силках охотника. Каждое движение отдавалось болью, но боль была ничем по сравнению с тем ужасом, что разрывал её изнутри.       Нетейама сковал ужас иного рода — ужас беспомощности перед чужой душевной болью. Он никогда не видел ничего подобного: чтобы человек так боялся тишины своего дома, так боялся самого себя изнутри. Инстинкт кричал ему: обними её! Прижми к себе! Но разум шептал: не трогай. Любое прикосновение сейчас станет для неё ударом тока от оголённого провода ужаса. Его руки повисли в воздухе, дрожа от напряжения, не зная, куда их деть.       — МО'АТ! — закричал он во весь голос с нотками отчаяния чистого животного страха за неё. — МО'АТ!       Старая шаманка появилась в дверях мгновенно — она стояла за порогом всё это время, ожидая худшего как неизбежной платы за жизнь. Её лицо было бледным, но глаза горели той же решимостью, что и в бою.       — Что?.. О духи Эйвы... Паническая атака! Её накрыло прошлое!       — ЧТО ДЕЛАТЬ?! СКАЖИ МНЕ! Я УМРУ, ЕСЛИ НЕ ПОМОГУ ЕЙ!       Мо'ат не стала подходить ближе или пытаться силой удержать Фрею. Вместо этого она села на пол на расстоянии вытянутой руки от ложа — там, где можно было говорить спокойно, но не касаться. Она выпрямила спину как струну луковой тетивы и начала напевать древнюю мелодию без слов. Тихо-тихо сначала: низкий горловой напев матери-на'ви над раненым детёнышем. Это была песня, которую пели над умирающими воинами, чтобы проводить их души в мир иной, но которую пели и над теми, кто ещё мог вернуться, чтобы дать им силы держаться.       — Фрея... Ты слышишь меня? Ты слышишь мой голос? Он здесь... Он настоящий... — голос Мо'ат был спокоен как гладь лесного озера перед рассветом.       Фрея выла сквозь стиснутые зубы маски: — НЕ ПРАВДА! ВСЁ НЕ ПРАВДА! ВСЕ БРОСАЮТ! ВСЕГДА БРОСАЮТ МЕНЯ ОДНУ!       Она снова была там. На арене. В криокапсуле. В темноте, где голоса мёртвых шептали её имя. Она слышала, как Маркус говорит ей: «Не доверяй никому». Слышала, как Лена шепчет: «Страшно». Слышала, как Йорген кричит перед смертью. И она не могла остановить этот поток воспоминаний.       Мо'ат не отступила ни на шаг. Её голос стал чуть громче, перекрывая крик раненой души:       — Нетейам здесь! Джейк здесь! Финик здесь ради тебя лег под пули! Ты НЕ одна!       Нетейам услышал своё имя как приказ к действию от самой Эйвы через уста шаманки. Он сделал то единственное движение, которое казалось безопасным: он медленно-медленно опустил свою ладонь поверх её судорожно сжатого кулака на одеяле из мха. Его рука дрожала так же сильно, как и её, но он заставил себя быть спокойным.       — Я здесь... Фрея... Я здесь... Ты чувствуешь? Это я... Это моя рука... Она тёплая... Она настоящая...       Пальцы Фреи под его ладонью были ледяными и дрожали так сильно, что вибрировал весь рукав её больничной рубашки. А затем они сжали его руку с неожиданной для такого истощённого тела силой — костяной хваткой утопающего, вцепившегося в спасательный круг. Он почувствовал, как её ногти впиваются в его кожу, оставляя глубокие следы, но не отнял руки.       — Нетейам?.. Это ты?.. Это правда ты?.. Или это снова сон?.. — прошептала она уже тише; голос сорван до хрипа.       — Да... Да... Это я... Я настоящий...       Дрожь начала утихать неравномерно: сначала расслабились пальцы ног под одеялом, потом перестало трясти плечи. Её дыхание из рваного хрипа начало выравниваться — оно само собой попало в ритм древней песни Мо'ат: вдох-выдох... вдох-выдох... Медленно, как прилив и отлив.       — Ты дома... Ты в безопасности... Здесь нет криокапсул... Здесь нет арены... Здесь есть мы... — повторял Нетейам вместе с шаманкой их мантру спокойствия.       Фрея закрыла глаза под маской. Её веки дрожали. Её лицо, искажённое гримасой ужаса всего несколько минут назад, медленно расслабилось до состояния болезненной усталости. Она выглядела так, будто пробежала марафон сквозь ад.       — Не уходи... Пожалуйста... Не оставляй меня одну... — её голос был умоляющим шёпотом ребёнка.       — Никуда не уйду... Я здесь...       Она сжала его руку ещё раз — последний раз перед тем как провалиться не в обморок, а в чёрную яму исцеляющего сна без сновидений, в благословенную тишину забытья от полного истощения нервной системы. Её пальцы разжались, и она затихла.       Нетейам смотрел на неё сверху вниз и боялся пошевелиться или убрать руку из-под её пальцев даже чтобы размять затекшие мышцы. Его собственная рука болела от её хватки так сильно, что пальцы начинали неметь ниже запястья, но он не смел её отнять — это было бы предательством. Он смотрел на её лицо, на её шрамы, на её седые пряди, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.       Мо'ат прекратила петь так же внезапно, как начала — наступила звенящая тишина.       — Это пройдёт, — тихо сказала она. — Шрамы останутся глубоко внутри навсегда, но паника утихнет со временем. Ей нужно время и покой.       — Сколько? — спросил Нетейам, не отрывая взгляда от лица Фреи.       — Не знаю. Но ты будешь рядом. Это главное лекарство.       Нетейам кивнул ей через плечо Фреи с мрачной решимостью человека, давшего клятву самому себе у смертного одра друга. Он уже принял решение: он не отойдёт от неё. Ни на шаг. Ни на минуту. Пока она не сможет стоять сама.       Я буду твоими глазами, пока ты слепа. Я буду твоими ногами, пока ты слаба. Я буду твоим голосом, пока ты молчишь. Я буду твоим домом.       В дверном проёме хижины Мо'ат стоял Джейк. Он слышал всё. Видел всё. Стоял как каменное изваяние, смотрел то на свою дочь, то на Нетейама, который держал её за руку, и чувствовал, как внутри него закипает холодная, тягучая ярость. Он видел этот приступ. Видел этот ужас. И он ненавидел RDA, корпорации, криосон, всю вселенную, которая сделала это с ней. Но он видел и другое. Он видел, как Нетейам держит её. Как не отпускает. Как шепчет что-то, чего Джейк не слышал, но что, очевидно, достигало цели.       Если этот парень сможет вытащить её душу из тьмы, — подумал Джейк, — он заслужит право быть рядом. И поблажек, что он мой сын не будет.       Он молча развернулся и пошёл прочь, туда, где стонали другие раненые. Туда, где лежал Финик.       ***       Внутри хижины Мо'ат пахло кровью — медной, густой, свежей. Горьким дымом жжёных трав, едким потом страха целителей. Тишина нарушалась лишь тяжёлым дыханием раненых и тихим, ритмичным шелестом лиан, вплетённых в стены. Каждая секунда здесь была битвой.       Финик лежал на ложе абсолютно неподвижно. Он был бледен как полотно — белый как мел, с синеватыми тенями под глазами и запавшими щеками. Рана на бедре была глубокой — пуля задела артерию, превратив мышцы в кровавое месиво. Если бы не жгут, который наложил Джейк ещё во время полёта, Финик истёк бы кровью ещё в воздухе. Его лицо, изуродованное шрамами и ожогами, было спокойным — настолько спокойным, что казалось, будто он уже ушёл. Но грудь едва заметно поднималась и опускалась.       Мо'ат работала молча. Её руки были морщинистыми как кора векового дерева, но движения их были точными как удар копья охотника. Она промывала рану отваром, зашивала разорванные мышцы, накладывала повязку. Кровь текла по её пальцам, капала на земляной пол, смешиваясь с грязью, но она не останавливалась. Её глаза были прикованы к ране, и она не замечала ничего вокруг.       Джейк стоял у входа. Его лицо было серым. Он смотрел на руки Финика — сильные, жилистые, покрытые мозолями и шрамами, которые когда-то держали нож, а теперь лежали безвольно. Эти руки спасли его дочь. Эти руки отдали жизнь за неё.       Он нёс эту боль годами, — думал Джек. — Он потерял жену. Потерял себя. А теперь отдал ногу ради того, чтобы кто-то другой не повторил его судьбу.       — Он не умрёт! — сказал Джейк громко, твёрдо, приказывая судьбе подчиниться его воле. — Я не позволю ему умереть!       Мо'ат ничего не ответила. Только склонилась ниже над раной, продолжая свою бесконечную битву со смертью, продолжая зашивать плоть, чтобы удержать душу внутри тела хотя бы ещё немного дольше. Кири, сидевшая в углу с пучком трав, тихо плакала — не от горя, от напряжения. Её руки тряслись, но она продолжала зажигать новые пучки, подавая дым, чтобы облегчить боль раненого.       — Держись, — прошептала она. — Держись, Финик.       ***       Каран сидел у ложа Терана. Молодой воин был бледен, его лицо казалось восковым в тусклом свете хижины. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, почти неслышное. Его грудь едва заметно поднималась и опускалась — как будто жизнь в нём теплилась на последнем дыхании.       — Он потерял много крови, — сказал лекарь, осматривающий его. — Пуля прошла навылет, но задела лёгкое. Мы не знаем...       — Он выживет, — перебил Каран. — Он сильный.       Лекарь посмотрел на него и ничего не сказал. В его глазах была усталость, которую невозможно скрыть. Он видел слишком много смертей сегодня. Каран взял руку Терана. Она была холодной.       Ты помнишь, мальчик? — думал Каран. — Ты помнишь, как я учил тебя стрелять из лука? Как ты плакал, когда убил свою первую добычу? Как я сказал тебе: «Это жизнь, Теран. Мы убиваем, чтобы жить». Ты не заслужил умирать сегодня. Не заслужил.       — Ты слышишь меня, мальчик? — спросил он, и его голос дрожал. — Ты выживешь. Я не отпущу тебя. Слышишь? Не отпущу.       Теран не ответил. Но его пальцы чуть дрогнули — слабо, почти незаметно. Каран прижал их к своим губам и закрыл глаза.       ***       Ночь опустилась на Древо Домов, тяжёлая и тихая. В хижине, где лежала Фрея, горел единственный светильник — его пламя колебалось от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на стены из переплетённых корней. Нетейам сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё. Человеческая Фрея и её аватар лежали рядом — две оболочки одной души, две половины одного целого. Маска на лице Фреи мерно шипела, подавая кислород. Её дыхание было ровным, спокойным — насколько это было возможно. Аватар, лишённый души, лежал неподвижно, но его лёгкие тоже работали, подчиняясь какому-то внутреннему ритму.       Нетейам вспомнил своё детство. Как отец учил его сидеть в засаде часами, не двигаясь, не дыша, сливаясь с лесом. «Терпение, — говорил Джек. — Терпение и тишина. Это твоё оружие, когда нечем больше защищаться». Он никогда не думал, что это умение пригодится ему здесь. В тишине хижины, ожидая, когда она откроет глаза.       — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — прошептал Нетейам. — Но я буду говорить. Всю ночь. Все ночи. Пока ты не очнёшься.       Он помолчал. Скрипнул пол под его весом. Где-то в соседней хижине заплакал ребёнок — тихо, надрывно.       — Ты говорила, что никто тебя не ждал. Что ты была одна. Но это неправда. Отец ждал. Я ждал. Мы все ждали. Теперь ты здесь. И я не отпущу тебя. Никогда.       Он взял её руку — холодную, но живую — и прижал к своей груди. Чувствовал под её кожей слабое, упрямое биение жизни.       — Спи, — прошептал он. — Отдыхай. А я буду рядом.       ***       Глубокой ночью Кири пришла к хижине Фреи. Она тихо вошла, стараясь не шуметь, и села рядом с Нетейамом. Тот не спал — он всё ещё смотрел на Фрею, на её лицо, на маску, на шипящий баллон.       — Ты не спишь, — сказала Кири.       — Не могу.       — Я тоже.       Они помолчали. Где-то за стенами ухал ночной зверь — его крик был похож на плач.       — Мо'ат сказала, что Финик выживет, — сказала Кири. — Но он будет хромать. Может, навсегда.       — Он отдал ногу ради неё, — ответил Нетейам. — Как отец когда-то отдал ноги. Только отец получил новые. А Финик...       — Финик получил шанс, — перебила Кири. — Он говорил мне, когда я перевязывала его раны. Он сказал: «Я не жалею. В этот раз я не смотрел со стороны». Я не поняла, что он имел в виду.       Нетейам посмотрел на неё. В её глазах была та же усталость, что и у всех сегодня.       — Он потерял свою жену, — сказал Нетейам. — На арене. Не смог спасти. А теперь спас Фрею. Это его искупление.       — Ты веришь в искупление? — спросила Кири.       — Не знаю. Но верю, что он не зря рисковал.       Кири посмотрела на Фрею. На её бледное лицо, на её шрамы, на её спокойное дыхание.       — Она проснётся, — сказала Кири. — Я чувствую.       — Я знаю.       — Ты её любишь?       Нетейам замер. Вопрос застал его врасплох — не потому, что он не знал ответа, а потому, что не был готов произнести его вслух. Но глядя на неё, на её спокойное лицо, он понял, что больше не может молчать.       — Да, — сказал он наконец. — Люблю.       Кири улыбнулась — впервые за весь день.       — Тогда скажи ей, когда проснётся. Не откладывай.       — Я скажу.       Кири встала и вышла, оставив его одного с Фреей, с её дыханием, с её руками, с её шрамами. Нетейам придвинулся ближе и, склонившись к её уху, прошептал:       — Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя.       Фрея не ответила. Но её пальцы, лежавшие в его руке, чуть дрогнули. Он не знал, было ли это осознанным движением. Но он выбрал верить.       ***       Рассвет пришёл тихо, без обычной суеты. Солнце поднималось из-за гор, окрашивая листья Древа Домов в золотой и розовый. Где-то запела птица, потом другая, третья — и вот уже весь лес наполнился голосами, словно приветствуя новый день. В хижине Мо'ат Финик открыл глаза. Он смотрел в потолок долго, очень долго, не понимая, где находится, что произошло, жив ли он. Потом боль вернулась — острая, пульсирующая, в бедре, в плече, во всём теле.       — Ты очнулся, — сказала Кири, сидевшая рядом. Её лицо было бледным, но в глазах светилась надежда.       — Она... — голос Финика был хриплым, почти неслышным. — Она жива?       — Жива. Благодаря тебе.       Финик закрыл глаза. Его губы дрогнули в подобии улыбки.       — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо.       Он не спросил о своей ноге. Не спросил, будет ли он ходить. Он просто лежал и слушал, как дышит лес за стенами хижины, и думал о том, что сегодня он проснулся. А Энни — нет.       В этот раз я успел, — подумал он. — В этот раз я не смотрел со стороны.       ***       В хижине Терана Каран всё ещё держал его за руку.       — Он пришёл в себя ночью, — сказал лекарь, заходя проведать раненого. — Спрашивал, выиграли ли мы.       — А выиграли? — спросил Каран.       — Мы живы, — ответил лекарь. — Это уже победа.       Каран кивнул и снова посмотрел на Терана. Тот спал — но спал спокойно, без хрипов, без судорог. Его дыхание было ровным, глубоким.       Жив, — подумал Каран. — Жив.       Он не отпускал его руку до самого утра.       ***       Джейк стоял на краю платформы, глядя на Древо Душ. Оно было далеко, но он всё равно смотрел туда — туда, где вчера гремела битва, где падали икраны, где умирали воины. Туда, где они почти потеряли Фрею.       — Ты не спал, — сказала Нейтири, подходя.       — Не мог.       Она встала рядом, и они молча смотрели на восток, где солнце поднималось над лесом. Ветер доносил запах дыма и крови, смешанный с ароматом утренних цветов.       — Она проснётся, — сказала Нейтири. — Твоя дочь.       Джейк вздрогнул. Нейтири никогда не называла Фрею так.       — Ты правда считаешь её своей дочерью? — спросила она.       Джейк молчал долго. Он смотрел на небо, на облака, на летящих вдалеке птиц, и думал о Фрее. О своей дочери, которую не смог спасти на Земле. О её лице, о её смехе, о её последнем вздохе.       Я потерял одну дочь, — думал он. — Я не потеряю другую.       — Я нянчил её, когда она была ребёнком, — сказал он наконец. — Учил читать, учил выживать. Она была для меня как... как Сильванин. — Он помолчал. — Да. Считаю.       — Тогда она проснётся, — повторила Нейтири. — Ты не отпустил её. Она не уйдёт.       Джейк посмотрел на жену, на её лицо, уставшее, но спокойное.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что приняла её. За то, что не отвернулась.       Нейтири покачала головой.       — Она доказала, что не враг. Кровью. Своей и чужой. Как я могу отвернуться?       Она взяла его за руку и сжала.       — Иди отдохни. Я присмотрю.       Джейк кивнул и пошёл к хижине, где спала Фрея. Но не отдыхать. Быть рядом.       ***       Фрея лежала в темноте и слушала. Она не могла открыть глаза. Не могла пошевелиться. Не могла крикнуть. Но она слышала.       Голос Нетейама. Его шёпот: «Я люблю тебя». Голос Кири: «Она проснётся». Голос Джейка: «Я не отпустил её».       Она слышала и пыталась ответить. Пыталась сжать его руку сильнее. Пыталась открыть глаза. Пыталась сказать: «Я здесь. Я слышу. Я тоже тебя люблю». Но тело не слушалось. Только мысли бились о стенки черепа, как пойманный зверь о прутья загона.       Скоро, — шептал внутренний голос. — Скоро ты проснёшься. Скоро всё будет хорошо.       Она не знала, был ли это её собственный голос или чужой. Но она выбрала верить. Где-то в темноте ей казалось, что она слышит другие голоса. Голоса тех, кого она потеряла. Маркус, Лена, Йорген. Они шептали ей что-то, но слов было не разобрать.       Я помню вас, — подумала она. — Я помню всех вас. Но я ещё не готова идти к вам. У меня здесь есть те, ради кого стоит жить.       Голоса стихли. Остался только шёпот Нетейама.       К полудню в хижине Фреи собрались все. Нетейам всё ещё сидел у её ложа, держа её за руку. Джейк стоял в дверях, прислонившись к косяку. Кири сидела на полу, прижимая к себе колени. Мо'ат возилась с травами, готовя новое лекарство, но её взгляд то и дело возвращался к пациентке.       — Она открыла глаза, — сказал вдруг Нетейам.       Все замерли.       Фрея смотрела в потолок. Её глаза были открыты, но взгляд был пуст — зрачки метались из стороны в сторону, не фокусируясь ни на чём в полумраке хижины. Слепые, мутные, покрытые бельмом. Она не видела никого. Но она дышала. Сама. Маска уже не была нужна — Мо'ат сняла её час назад, когда показатели кислорода в крови пришли в норму. Её лицо было бледным, но не синим. Грудь поднималась и опускалась ровно, глубоко.       — Фрея? — позвал Нетейам.       Она повернула голову. Медленно, с трудом, но повернула. Её губы шевельнулись.       — Я... — прошептала она. — Я...       — Ты дома, — сказал Нетейам. — Ты дома.       Она попыталась улыбнуться. Не получилось — губы слишком пересохли, мышцы слишком ослабли. Но Нетейам увидел эту попытку. И его сердце сжалось от нежности.       — Я буду ждать, — сказал он. — Сколько нужно. Я буду рядом.       Фрея закрыла глаза. Её пальцы сжали его руку — слабо, едва заметно. Он чувствовал не столько силу хватки, сколько тепло её кожи на своей ладони. Скрипнул пол под ногой Джейка. Кири всхлипнула, прижимая ладонь ко рту. Мо'ат перестала возиться с травами и просто смотрела — на Фрею, на Нетейама, на чудо, которое происходило у неё на глазах.       Фрея дышала. Ровно, спокойно, без маски.       Я вернулась, — подумала она. — Я вернулась. Я выжила. Опять. Сколько ещё?       Она не знала ответа. Но знала, что рядом есть те, кто будет с ней, что бы ни случилось.       — Я здесь, — прошептал Нетейам. — Я рядом. Всегда.       И это было только начало.       ***       Три дня спустя Фрея впервые смогла сесть. Она сидела на ложе, прислонившись спиной к стене хижины, и слушала, как за стенами живёт Древо Домов. Дети смеялись, женщины переговаривались, воины проверяли оружие. Жизнь продолжалась. Нетейам сидел рядом, не сводя с неё взгляда. Он почти не спал все эти дни — Кири и Мо'ат заставляли его есть и отдыхать, но он отказывался уходить дальше, чем на несколько шагов.       — Ты слишком много на меня смотришь, — сказала Фрея, и в её голосе впервые появилась тень прежней иронии.       — Я боюсь, что если отведу взгляд, ты исчезнешь.       Она повернула к нему голову. Её слепые глаза смотрели в пустоту, но он знал — она видит его. По-своему. Глубиной.       — Я никуда не исчезну, — сказала она. — Я устала исчезать.       Нетейам взял её за руку.       — Тогда оставайся.       Она не ответила. Но её пальцы сжали его ладонь. И этого было достаточно.       В другой хижине Финик учился ходить заново. Кири поддерживала его под руку, пока он делал первые шаги по хижине, опираясь на костыль из ветки дерева. Его лицо было бледным, покрытым каплями пота, но он упрямо шёл вперёд.       — Можешь не спешить, — сказала Кири.       — Нет, — ответил Финик. — Спешить — это единственное, что я умею.       Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Потом упал, но не отпустил Кири — увлёк её за собой. Они оба рассмеялись — первый раз за много дней.       — Ты сумасшедший, — сказала Кири.       — Возможно, — ответил Финик, глядя в потолок. — Но живой.       ***       На краю платформы Джейк и Нейтири смотрели на закат. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотой и розовый, и в этом свете лица воинов казались мягче, спокойнее.       — Ты сегодня улыбался, — сказала Нейтири. — В первый раз за много дней. — Она жива, — ответил Джейк. — Они все живы. Чего ещё желать? — Мира, — тихо сказала Нейтири. Джейк обнял её и прижал к себе. — Мир придёт. Не сразу. Но придёт. Они стояли так долго, глядя, как солнце опускается за горизонт. Внизу, в хижинах, зажигались огни. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто ждал. Но они были живы. И это было главным.