ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ: ОТЧАЯНИЕ И НАДЕЖДА

      Нетейам смотрел на неё, не веря своим глазам.       Фрея лежала в его руках — хрупкая, бледная, почти невесомая. Её тело было покрыто шрамами — тонкими белыми линиями на бледной коже, словно карта неизвестной страны, где каждой чёрточкой была отмечена битва, которую она вела одна.       Татуировки на левом плече — круг, разделённый на три части, с птицей в центре, чьи крылья были сломаны, но не перебиты. Её правая рука от запястья до самого плеча была живой. Не кожей и плотью, а хитином и ядом. Сколопендра обвивала его руку бесконечной спиралью, словно древний змей Уроборос, пожирающий собственный хвост, но здесь вместо чешуи был глянцевый панцирь, а вместо пасти — сотня неутомимых ног.       Она казалась почти чёрной в полумраке, но стоило свету упасть под другим углом, как по её сегментированному телу пробегали тусклые отблески, будто смазанная нефть или мокрый обсидиан. Каждый сегмент её тела двигался с пугающей анатомической точностью, перетекая один в другой. Нетейам видел, как напрягаются мышцы под ней, заставляя многоногое создание извиваться, следуя за движением руки хозяина.       Голова твари начиналась на внешней стороне предплечья. Там, где у обычного человека бился пульс, у него находились две мощные, изогнутые мандибулы, острые как иглы шприца. Они были приоткрыты в вечном оскале, обнажая влажную, тёмную полость. Над ними, как два крошечных рубина, горели глаза-бусинки, в которых не было ничего человеческого — лишь холодная, первобытная ярость. Длинные, тонкие усики-антенны, казалось, дрожали, ощупывая воздух, готовые уловить малейшую вибрацию страха.       Но самое жуткое было в ногах. Сотни тонких лапок цеплялись за кожу, впивались в неё, создавая иллюзию, что насекомое не нарисовано, а проросло сквозь плоть. Некоторые из них исчезали под закатанным рукавом ее рубашки, другие выползали из-под ворота, намекая, что тело этого человека — лишь сосуд для чего-то древнего и ненасытного. Татуировка дышала. Она жила своей жизнью, ползла вверх по бицепсу к плечу, и каждый раз, когда он сжимал кулак, мне казалось, что я слышу сухой шелест тысячи конечностей по камню.       Это была не просто картинка. Это было обещание боли. Заявление о том, что её терпение так же безгранично, как количество сегментов на его теле, а удар — молниеносен и смертелен. Нетейам отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок, словно одна из этих воображаемых лапок только что коснулась его позвоночника.       Он узнал эти татуировки. Она рассказывала о них. О том, как набила их сама, в подвале госпиталя, иглой и угольной пылью. О том, как хотела запомнить, что она жива.       — Я нашёл тебя, — прошептал он, и слёзы смешались с кровью на его лице. — Я найду тебя.       И в этот момент её веки дрогнули.       Она открыла глаза. Слепые, мутные, покрытые бельмом — два мёртвых озера, в которых утонул весь свет.       — Фрея, — прошептал он. — Фрея, ты слышишь меня?       Она не ответила. Её губы дрожали, пальцы слабо шевельнулись на его руке — первое движение после долгого сна. А потом она сделала вдох.       Неглубокий, неуверенный, пробный.       Воздух Пандоры — густой, влажный, напоённый пыльцой и спорами — коснулся её гортани. Она поморщилась, как от непривычного вкуса, и слабо кашлянула. Раз. Другой. Её лёгкие, отвыкшие за годы анабиоза и стерильной атмосферы криокапсул от настоящей жизни, работали с трудом, но работали.       — Всё хорошо, — прошептал Нетейам, чувствуя, как надежда загорается в груди. — Всё хорошо, ты только дыши...       Она кашлянула ещё раз. Сильнее. В её кашле появилось что-то новое — не просто отвыкание, а паника. Глаза расширились. Пальцы, которые только что слабо лежали на его руке, впились в неё с неожиданной силой.       Она задыхалась.       Не потому, что воздуха было мало. Его было слишком много — густого, чужого, агрессивного. Он душил её, как вода душит того, кто не умеет плавать. Её лёгкие, слишком долго дышавшие стерильной смесью, отказывались принимать этот первобытный коктейль из тысяч незнакомых запахов, спор, микроорганизмов.       Она захлёбывалась жизнью.       — Фрея?! — закричал Нетейам. — Фрея, что с тобой?!       Она не могла ответить. Её рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, но воздух застревал где-то в горле, не находя выхода. Губы начали синеть — сначала уголки, потом вся нижняя губа, потом верхняя. Ногти на пальцах, вцепившихся в его руку, тоже. Синева расползалась по лицу, как чернила по промокашке, — от губ к носу, от носа к щекам, от щёк к вискам.       — НЕТ! — закричал Нетейам, прижимая её к себе. — НЕТ, НЕТ, НЕТ!       Он шарил руками по её телу, искал рану, искал кровь, искал что-то, что можно было остановить, зажать, перевязать. Но крови не было. Только синева, расползающаяся с пугающей быстротой, только хрип, становящийся всё тише, только её пальцы, которые постепенно разжимались.       — НЕ УМИРАЙ! — закричал он, и его крик потонул в грохоте битвы. — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УМИРАЙ!       Она не отвечала. Её глаза закатывались. Бельма на них светились в тусклом свете утра, как две мёртвые луны. ***       В Древе Домов было тихо. Слишком тихо.       Кири сидела у ложа аватара Фреи, держа её за руку. Мониторы показывали ровный пульс и дыхание — ничего не предвещало беды. Кири смотрела на синее спокойное лицо, на длинные уши, безвольно лежащие на подушке, и молилась Эйве.       "Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, пусть они успеют."       А потом аватар кашлянул.       Сначала тихо, слабо. Потом сильнее. Потом его тело выгнулось, и из горла вырвался тот же булькающий, страшный звук, что издавало человеческое тело Фреи там, далеко.       — Фрея?! — Кири вскочила, сжимая её плечи. — Фрея, проснись! Ты слышишь меня?!       Аватар не отвечал. Его грудь вздымалась, лёгкие сипели, синева — которой не могло быть на синей коже — чудилась Кири в каждом движении, в каждом хрипе.       — МО'АТ! — закричала Кири, и её голос сорвался на визг. — МО'АТ, ИДИ СЮДА!       Она трясла аватар за плечи, колотила по груди, звала по имени снова и снова, но тот лишь бился в конвульсиях, как марионетка, чьи нити дёргает безумный кукловод.       — НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ! — кричала Кири. — ТЫ ОБЕЩАЛА! ТЫ СКАЗАЛА, ЧТО ВЕРНЁШЬСЯ!       Мо'ат вбежала в хижину, расталкивая воинов, которые столпились у входа. Её старые глаза, видевшие сотни смертей и рождений, мгновенно оценили ситуацию. Но она не сразу поняла причину.       — Что случилось?       — Она задыхается! — Кири указала на аватар. — Я не знаю почему! Мониторы показывают норму, но она не может дышать!       Мо'ат склонилась над аватаром, приложила ухо к груди. Лёгкие хрипели, но не как при болезни — странно, будто пытались вытолкнуть то, чего там не было. Она прижала пальцы к вискам аватара, пытаясь нащупать ту тонкую нить, что связывала его с человеческим телом Фреи.       И тогда она вспомнила.       Она была ещё девочкой, когда старейшины рассказывали древнюю легенду о воинах, разделённых горами, но связанных душой. Их тела не знали преград — когда один падал в бою, другой чувствовал боль за тысячи миль. Старейшины называли это «нитью Эйвы» — связью, которую не разорвать даже смерти.       "Связь аватара с телом,— поняла Мо'ат. — Это не миф. Это настоящая нить, и она тянется в обе стороны."       Она открыла глаза.              — Её человеческое тело... — прошептала Мо'ат, и её лицо побледнело. — Оно задыхается. Воздух... наш воздух для него как яд.       — Как? Почему? — Кири смотрела на неё, не понимая.       — Не знаю. Но если мы не поможем... она умрёт. Обе умрут.       Мо'ат выпрямилась. Её взгляд стал твёрдым.       — Кири, — сказала она. — Держи её сознание здесь. Говори с ней. Не дай нити оборваться.       — А ты?       — Я найду способ помочь её телу.       Она вышла из хижины, оставив Кири одну с судорожно бьющимся аватаром.       Кири прижалась лбом к холодному синему лбу Фреи.       — Ты слышишь меня? — прошептала она. — Ты там, в темноте. Я знаю. Я чувствую. Не уходи. Пожалуйста, не уходи.       Слёзы капали на синюю кожу, оставляя тёмные разводы.       — Мы здесь. Мы ждём тебя. Не уходи.       Аватар вздохнул — судорожно, рвано — и затих.       Кири замерла, вслушиваясь. Дыхание. Оно было. Слабое, неровное, но оно было.       "Держись, — подумала Кири. — Держись, сестра." ***       Джейк услышал крик сына и развернул Торука.       Он увидел — Нетейам сидит на земле, прижимая к себе тело Фреи. Её лицо синее, губы чёрные, руки бессильно упали.       В этот момент время для него остановилось.       Он не просто увидел умирающую девушку. Он увидел ту девочку из госпиталя, которую оставил двадцать три года назад. Ту, кто ждала его, верила ему, обещала помнить. Он спрыгнул с икрана, не дожидаясь, пока зверь коснётся земли, и побежал.       — Что с ней?! — закричал он, падая на колени рядом с сыном.       — Я не знаю! — Нетейам смотрел на него безумными глазами. — Она дышит, но не может! Она задыхается!       Джейк посмотрел на лицо Фреи. Синева. Судороги. Хрип.       "Воздух, — подумал он. — Её лёгкие не выдерживают."       Он вспомнил лекции на базе — ещё до того, как он стал Торуком Макто, когда он был просто Джейком Салли в инвалидной коляске, слушающим о далёкой планете. Тех, кто много лет провёл в стерильных условиях, нужно было адаптировать к новой среде постепенно. А Фрею вырвали из капсулы и бросили в самое сердце Пандоры.       "Аварийные комплекты, — мелькнула мысль. — У морпехов есть кислородные баллоны для работы в токсичных зонах."       Джейк вскочил, оглядываясь по сторонам.       — МАСКУ! — закричал он, обращаясь к воинам. — КИСЛОРОДНЫЙ БАЛЛОН! У НИХ ЕСТЬ! ИЩИТЕ!       Грохот боя заглушил его голос. Вокруг рвались снаряды, падали икраны, умирали воины. Никто не слышал его. Никто не мог помочь.       — НЕТ! — закричал он в отчаянии. — НЕТ!       Он упал на колени рядом с Нетейамом, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       "Я не могу, — подумал он. — Я не могу снова потерять её."       Он смотрел, как лицо Фреи становится всё более серым, как её руки, уже синие, начинают безвольно падать.       — Не умирай, — прошептал он. — Пожалуйста, не умирай.       Её глаза закатывались. Она уходила. ***       Финик видел всё.       Он видел, как Нетейам вытащил её из капсулы. Видел, как она начала задыхаться. Видел, как её лицо посинело. Видел отчаяние на лицах Джейка и его сына. Видел, как Джейк метался, выкрикивая что-то о масках и баллонах, но его голос тонул в грохоте боя.       "Он прав, — подумал Финик. — У морпехов есть аварийные комплекты. Они носят их для работы в токсичной атмосфере."       Он вспомнил, как час назад видел группу морпехов у догорающего «Дракона» — там, на краю поляны, где сейчас дым смешивался с туманом. Они были мертвы. Но их снаряжение... их снаряжение могло остаться. Там должны быть комплекты.       Он вспомнил, как Фрея нашла его в медотсеке, когда он готовился к операции. Как она сказала: «Ты не один». Как они сидели в тишине, и он впервые за много лет не видел во сне лицо Энни.       Он вспомнил последний взгляд Энни. Ужас в её глазах. И любовь. И прощание.       "Как тогда с Энни, — подумал он. — Я стоял и смотрел. Не мог ничего сделать. Не успел. Но сейчас... сейчас я могу."       Он побежал.       Пули свистели мимо, но он не чувствовал их. Он бежал к догорающему «Дракону», к телам, которые лежали вокруг, к тому месту, где ещё час назад стояли живые люди.       — Где? — прошипел он, шаря по поясу первого убитого. — Где это чёртово...       Пуля прошила ему бедро.       Он упал. Земля ударила в лицо, боль обожгла ногу, но он не отпустил баллон. Он полз. Полз по земле, залитой кровью и грязью, сквозь дым и огонь.       — Держись, — прошептал он, обращаясь к ней, к себе, к Энни, которая смотрела на него с небес. — Держись.       Он добрался. Протянул маску Нетейаму. Руки тряслись, голос был хриплым, почти неслышным.       — НАДЕНЬ... — выдохнул он. — БЫСТРО...       Нетейам схватил маску, сорвал с Фреи остатки больничной рубашки, прижал маску к её лицу. Её кожа была ледяной, губы — чёрными.       — Дыши! — закричал он. — ДЫШИ!       Финик рухнул на землю. Пальцы разжались. Он смотрел на её лицо, на маску, на баллон, и не знал, поможет ли это. Не знал, успел ли.       — Она... — прошептал он. — Она дышит       Тьма накрыла его, и он не услышал ответа. ***       Сначала ничего не менялось.       Секунда. Две. Три.       Её лицо оставалось серым, судороги не прекращались. Нетейам смотрел на маску, на баллон, на Финика, который лежал рядом, и чувствовал, как надежда ускользает сквозь пальцы, как вода сквозь решето.       Пять секунд.       Её губы начали розоветь. Сначала чуть-чуть, едва заметно — тонкая бледно-розовая ниточка на фоне мертвенной синевы.       Семь секунд.       Синева начала отступать от уголков рта — медленно, неохотно, как отступает ночь перед рассветом.       Десять секунд.       Её грудь, до этого вздымавшаяся судорожно и рвано, начала подниматься и опускаться ровнее. Хрип становился тише, дыхание — глубже.       Пятнадцать секунд.       Судороги прекратились. Но дыхание оставалось поверхностным — маска давала ей возможность дышать, а не мгновенно исцеляла.       — Это только начало, — прошептал Нетейам, крепче прижимая маску. — Это только начало, но ты дышишь. Ты дышишь.       Кто-то из воинов — тот, кого он не узнал, чьё лицо было скрыто кровью и грязью — закричал:       — ОНА ДЫШИТ! ВОИНЫ, ОНА ДЫШИТ!       Крик подхватили другие. Он разнёсся над полем боя, как клич надежды, как вызов смерти.       Нетейам прижал Фрею к себе. Её грудь поднималась и опускалась — ровно, спокойно, в такт шипению кислорода из баллона. Её лицо было белым, как бумага, но синева ушла.       — Жива, — прошептал он. — Она жива. ***       В Древе Домов судороги аватара прекратились. Его тело обмякло, дыхание выровнялось.       — Она жива, — сказала Мо'ат, вернувшись в хижину. — Её спасли.       Кири упала на колени, прижимаясь к холодной синей руке. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с молитвами, которые она шептала в голос.       — Спасибо, Эйва, — повторяла она. — Спасибо, духи. Спасибо...       Воины, столпившиеся у входа, крестились, молились, плакали. Кто-то шептал: «Она жива», кто-то — «Святая Эйва», кто-то просто смотрел на неподвижное лицо аватара и верил.       Джейк поднялся на ноги.       Он смотрел на Фрею, которая дышала ровно и спокойно, и чувствовал, как внутри него что-то отпускает. Тот узел, который завязался двадцать три года назад, когда он уезжал из госпиталя, когда оставлял её одну, наконец начал распускаться.       "В этот раз я не оставил, — подумал он. — В прошлый я был бессилен. Я сидел в коляске и не мог ничего сделать. Я уехал, потому что не было выбора. Но сейчас... сейчас у меня есть ноги. Есть руки. Есть крылья. И я не оставлю. Но память... Память нельзя отключить. Она всегда здесь, стоит лишь закрыть глаза." ***       Воспоминание Джейка Салли.       Время: ночь перед битвой у Древа Душ.       Он сидит на ветке Древа Домов, глядя на звёзды, и ждёт рассвета. Внизу воины готовятся к вылету. Его инвалидная коляска осталась в хижине — здесь, в теле аватара, он не нуждается в ней. Но воспоминания о том времени, когда он был прикован к ней, живут в нём до сих пор.       Я помню её лицо.       Странно, да? После стольких лет, после всего, что я видел, после того, как я стал кем-то другим — не человеком, не на'ви, чем-то посередине — я всё ещё помню её лицо. Фреи. Девочки из госпиталя, которая спала в подсобке на старых матрасах и воровала хлеб у пекарей, чтобы поделиться с теми, кто был ещё голоднее.       Я помню её глаза. Большие, серые, слишком внимательные для ребёнка. Она смотрела на мир так, будто хотела запомнить каждую деталь, каждую тень, каждое лицо. Будто знала, что скоро потеряет способность видеть.       Может, так и было. Может, она всегда знала.       Но сейчас — сейчас я не об этом. Сейчас я о том дне. О дне, когда я ушёл. О дне, когда я оставил её одну в мире, который её сожрёт. ***       Я проснулся затемно, как всегда. Госпиталь 12-го дистрикта не знал тишины даже ночью — где-то всегда кашляли, стонали, умирали. Воздух пах дезинфекцией и угольной пылью, смешанной с запахом гниющей плоти, которую не успевали хоронить.       Я работал здесь санитаром. Не по призванию — по необходимости. В Дистрикте 12 не было выбора: ты либо шахтёр, либо никто. Я был никем. Бывшим морпехом, который потерял ноги и надежду в какой-то дыре, где даже названия не запомнил. Мне дали работу. Я взял.       Инвалидная коляска стояла у двери — моя вечная спутница, моя клетка на колёсах. Я ненавидел её. Ненавидел скрип колёс, ненавидел взгляды, которые провожали меня по коридорам, ненавидел, что не мог встать, когда Фрея засыпала на своём матрасе, чтобы укрыть её одеялом, которое вечно сползало на пол.       Но она не смотрела на меня с жалостью. Никогда. Она смотрела так, будто не замечала коляски. Будто я был просто Джейком, человеком, который дал ей хлеб и научил читать. И это было важнее всех ног в мире. Фрея появилась в моей жизни случайно. Или не случайно — кто знает.       Она пришла в госпиталь холодной зимней ночью, когда мороз стоял такой, что трескались трубы и люди умирали прямо на улицах. Я сидел в своей коляске у входа, курил дешёвую сигарету, смотрел на серое небо и думал о Томми.       Томми. Мой брат. Моя вторая половина, которая была сильнее, смелее, лучше. Которая пошёл в армию, когда я остался в инвалидной коляске. Которая погибла в какой-то дыре, где даже названия не запомнил. Которая оставила меня одного.       Я думал о нём каждую ночь. И в ту ночь тоже.       А потом из темноты вышла она. Маленькая, худая, с руками, посиневшими от холода, и глазами, которые смотрели на меня с недоверием и вызовом.       — Ты замёрзнешь здесь, — сказал я.       — Я всегда мерзну, — ответила она.       Я дал ей хлеба. Она смотрела на него так, будто я дал ей золото. А потом спрятала в карман и сказала: «Я поделюсь с малышами в подвале. Они не ели два дня».       Ей было десять. Может, одиннадцать. Она не знала точно. Сироты в Дистрикте 12 не знают своего возраста.       С того дня она стала приходить каждый вечер. Я давал ей еду, она помогала мне менять бинты и мыть полы. Я учил её читать — старые медицинские справочники, которые никто не брал в руки. Она училась быстро, жадно, как будто боялась, что завтра книги исчезнут.       Однажды она спросила меня о коляске. Не с жалостью — с любопытством.       — Ты не можешь ходить?       — Не могу.       — Больно?       — Уже нет.       — А что было?       — Война. Я был солдатом. Потерял ноги.       Она кивнула, как будто это было самое естественное объяснение в мире.       — У тебя есть кто-нибудь?       — Был брат. Близнец. Томми. Он погиб.       Она посмотрела на меня долго, очень долго. Потом сказала:       — Теперь я твоя сестра.       Я не знал, что ответить. Я не знал, что можно так просто — взять и стать чьей-то сестрой. Но она уже решила. —       Ты умная, Фрея, — сказал я однажды.— Ты можешь стать кем угодно. Врачом. Учителем. Кем-то большим, чем этот дистрикт.       — Никто из Двенадцатого не становится кем-то, — ответила она.       — Значит, ты будешь первой.       Она улыбнулась. Я запомнил эту улыбку. Она была редкой, как солнце в Дистрикте 12. ***       Меня разбудил стук в дверь. Я спал в подсобке госпиталя, на койке, которую делил с грудой старых простыней. Фрея спала рядом, на матрасе, который я вытащил из мусорного бака. Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и во сне была похожа на маленького зверька, который забился в нору, спасаясь от холода.       Моя коляска стояла у койки — я пересаживался в неё каждое утро и каждую ночь. Это было привычно, как дыхание.       Стук повторился. Громче.       Я сел, натянул штаны, пересел в коляску и покатил к двери. Каждое движение было отработанным, механическим — я делал это тысячи раз. Но в ту ночь колёса скрипели громче обычного.       На пороге стояли двое — в форме Капитолия, с блестящими значками на груди. Я узнал их тип: чиновники, которые приходят, когда нужно забрать кого-то навсегда.       — Джейк Салли? — спросил один.       — Да.       — Ваш брат, Томас Салли, был зачислен в программу «Аватар». В связи с его гибелью программа переходит к вам. Вы должны заменить его. Сбор через час.       Я смотрел на них, не понимая. Программа «Аватар». Я слышал о ней — что-то о Пандоре, о далёкой планете, о синих людях, которые не хотели отдавать свои земли. Томми рассказывал о ней. Он был в восторге. «Я буду ходить, Джейк! Понимаешь? В теле аватара я смогу ходить! Я смогу бегать! Я смогу жить!»       А потом он погиб. Не на Пандоре. В какой-то дыре, где даже названия не запомнил. И теперь они пришли за мной.       — Я не пойду, — сказал я. — У меня работа.       — Это не предложение, — ответил чиновник. — Это приказ. Программа требует замены. Ваш брат был одобрен. Вы — его ближайший родственник. Если вы откажетесь — вы будете считаться изменником.       Я замер.       Изменником. Смертный приговор. Я обернулся. Фрея проснулась. Она сидела на матрасе, прижимая к груди одеяло, и смотрела на меня. В её глазах был страх.       — Джейк? — прошептала она. — Что случилось?       — Ничего, — сказал я. — Всё в порядке.       Я врал. Я всегда врал ей, когда нужно было защитить.       Чиновники ушли, сказав, что вернутся через час. Я закрыл дверь и подкатил к её матрасу.       — Ты уходишь, — сказала она. Не вопрос — утверждение.       — На время. Я вернусь.       — Куда?       — Далеко. На другую планету.       Она смотрела на меня долго, очень долго. Потом её губы дрогнули.       — Ты не вернёшься, — сказала она. — Никто не возвращается.       — Я вернусь, — сказал я. — Я обещаю.       Она покачала головой.       — Не обещай. Просто... просто уходи. И помни.       — Что помнить?       — Что я была. Что я есть. Что я буду ждать.       Я наклонился в коляске и обнял её. Она была маленькой, худой, почти невесомой. Я чувствовал, как дрожат её плечи, но она не плакала. Она никогда не плакала при мне.       — Я буду ждать, — повторила она. — Всегда. ***       Я не помню, что делал в тот час. Кажется, я собрал вещи — их было мало. Кажется, я написал письмо — кому-то, кто должен был позаботиться о Фрее, если я не вернусь. Кажется, я просто сидел в коляске и смотрел на неё, пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица.       Она сидела на матрасе, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Я знал, что она считает минуты. Она всегда считала.       — Ты должна кое-что знать, — сказал я.       — Что?       — Я научил тебя читать, но есть кое-что важнее.       — Что?       — Слушать. Ты умеешь слушать, Фрея. Это твой дар. Твоё оружие. Когда не можешь видеть — слушай. Слушай так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что так и есть.       Она кивнула.       — Я запомню.       — И ещё. — Я помедлил. — Не доверяй Капитолию. Никогда. Они не добрые. Они не заботятся о тебе. Ты для них — расходный материал.       — Я знаю.       — И... — Я не знал, как сказать. — Если меня не будет... если я не вернусь... ты справишься. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.       Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чему я не знал названия.       — Я справлюсь, — сказала она. — Но ты вернёшься. Ты обещал.       — Я обещал. ***       Они пришли ровно через час.       Я сидел в коляске у двери, с маленьким рюкзаком на коленях. Фрея стояла за моей спиной, молчаливая, как тень.       — Пора, — сказал чиновник.       Я кивнул.              Я не обернулся. Если бы я обернулся, я бы не ушёл. Я бы остался. Я бы бросил всё — программу, приказ, угрозу стать изменником. Я бы остался ради неё. Но я не обернулся.       Я покатил вперёд. Колёса коляски скрипели по грязному полу, и каждый скрип отдавался в груди болью. Я знал, что оставляю её. Одну. В Дистрикте, где сирот никто не ждёт. В мире, который её сожрёт.       Дверь за мной закрылась. Я слышал, как она скрипнула, как защёлкнулся замок. Я не слышал её голоса.       Она не плакала. Она никогда не плакала при мне.       Я катил по коридору, и каждый поворот колёс был шагом к новой жизни. Жизни, в которой я смогу ходить. Смогу бегать. Смогу жить.       Но в тот момент я готов был отдать всё, чтобы остаться.       "Я вернусь, — думал я. — Я вернусь."       Но я не вернулся. ***       Теперь я сижу на ветке Древа Домов, глядя на звёзды.       Пандора — другая планета, другой мир. Я стал другим. У меня есть ноги. Я хожу, бегаю, летаю на Торуке. Я стал тем, кем никогда не думал стать. Я стал Торуком Макто.       Но иногда, когда я смотрю на звёзды, я вижу ту ночь. Я вижу её лицо. Я слышу её голос: «Я буду ждать. Всегда».       Я не знал, что на следующий день после моего ухода вытянут её имя на Жатве. Не знал, что она ослепнет на арене. Не знал, что она будет выигрывать Игры, когда другие дети умирали. Не знал, что её заморозят, а потом разбудят, чтобы она чувствовала чужие смерти год за годом.       Я не знал ничего.       Я оставил её.       И теперь, когда она лежит там, в хижине, в теле аватара, без сознания, когда её человеческое тело везут к Древу Душ, чтобы убить, я думаю о том, что мог бы остаться. Что мог бы отказаться от программы, от Пандоры, от всего. Что мог бы быть рядом с ней.       Но я не остался. Я ушёл.       — Ты смотришь на звёзды, — говорит Нейтири, подходя ко мне.       — Да.       — Думаешь о ней?       — Всегда.       Она садится рядом, кладёт голову мне на плечо.       — Ты не виноват, — говорит она. — Ты не мог знать.       — Я должен был знать. Я должен был остаться.       — Ты бы умер. Или стал изменником. Ты бы ничего не изменил.       — Может быть. Но я был бы рядом.       Нейтири молчит. Она понимает. Она всегда понимала.       — Она выживет, — говорит она. — Она сильная.       — Я знаю.       Я смотрю на звёзды, и мне кажется, что я вижу ту, которая ждала меня двадцать три года.       — Я вернулся, — шепчу я. — Я вернулся, Фрея.       Внизу, на поляне, воины готовятся к вылету. Икраны рвутся в бой. Нетейам уже сидит в седле, его лицо напряжено, но в глазах — сталь. Мой сын. Мой сын идёт спасать ту, которую я оставил.       Я спускаюсь с ветки, чувствуя под ногами твёрдую землю. Ноги держат меня. Они всегда держат теперь.       — Пора, — говорит Нейтири.       — Пора.       Я подхожу к Торуку. Зверь вздрагивает, чувствуя моё настроение. Он знает. Он помнит ту войну. Он готов.       Я вскакиваю в седло и смотрю на звёзды в последний раз.       — Я иду, Фрея, — шепчу я. — Держись. ***       На рассвете, когда икраны приземлились у Древа Домов, Джейк стоял у края платформы и смотрел на восток. Солнце поднималось из-за гор, окрашивая облака в золотой и розовый. Такие же цвета были в её волосах — седые пряди, которые он заметил, когда нёс её к икрану. Нейтири подошла и встала рядом, положив голову ему на плечо.       — Ты спас её, — сказала она.       — Не я. Финик. И Теран. И Кири.       — Ты был рядом. Ты не оставил.       Джейк молчал. Он смотрел на восходящее солнце и думал о том, что никогда не сможет вернуть те двадцать три года, которые она ждала. Но может быть, может быть, он сможет подарить ей те, что остались.       — Она говорила, что будет ждать, — сказал он. — Всегда. И ждала.       — Теперь ты здесь.       — Теперь я здесь.       Он повернулся и пошёл к хижине, где Мо'ат и Кири боролись за жизнь двух тел — человеческого и аватара. У входа он остановился, прислушиваясь. Оттуда доносился голос Кири — она что-то шёпотом, то ли молитву, то ли просто слова, то ли обещание. И тихое, ровное шипение кислородного баллона.       Джейк не вошёл. Не сейчас. Сейчас он мог только ждать, как ждала она все эти годы.       — Я здесь, Фрея, — прошептал он, закрывая глаза. — Я здесь.       Где-то внутри, за стенами хижины, дыхание стало глубже. Мониторы замигали ровнее. Кири всхлипнула, но не от горя — от облегчения.       Фрея не открыла глаза. Она всё ещё была между мирами — между жизнью и смертью, между человеком и на'ви, между прошлым и будущим.       Но она была жива.       Кири позже сказала Мо'ат, что несколько раз, когда Фрея была без сознания, её губы шевелились, будто она пыталась произнести одно и то же слово. Мо'ат наклонилась, вслушиваясь в этот беззвучный шёпот, но так и не смогла разобрать. Только однажды ей показалось, что она услышала что-то похожее на «Нетейам». Или на «Джейк». Или на что-то другое, чего она не знала. Когда Нетейама спросили об этом, он долго молчал, глядя на её спокойное лицо. Потом сказал:       — Это не важно. Что бы она ни говорила — она здесь. Она жива. А остальное подождёт.       Он взял её за руку и не отпускал до самого утра.