I. Становление Баала.

В те стародавние времена, когда мироздание ещё не устало от самой себя, а вечность казалась лишь скучной, бесконечно тянущейся чередой дней, не имеющих ни начала, ни конца, случилось то, что изменило всё. Прежде чем мир узнал, что такое страх — настоящий, леденящий, высасывающий душу через пятки, пробирающий до самых костей и оставляющий после себя лишь пустоту, зияющую, как свежая рана, — был тот, кто создал его. Прежде чем кинжал метко вошёл в трепетную плоть, содрогающуюся в предсмертной агонии, была рука, сжимающая рукоять — твёрдая, не знающая дрожи, алчущая той единственной сладости, что даёт лишь оборванная жизнь, лишь последний выдох, сорвавшийся с губ и растаявший в холодном воздухе. Прежде чем смерть стала занимательным ремеслом, изысканным искусством, сладостным финалом каждого глупца, возомнившего себя вечным, неприступным, неуязвимым… был Баал. Был, есть и будет — покуда кровь течёт по жилам смертных, покуда бьются сердца, которые можно остановить одним точным ударом, одним движением лезвия, одним мгновением, отделяющим жизнь от небытия. Будет, пока есть те, кто боится темноты, и те, кто в этой темноте прячется, выжидая, наблюдая, готовясь нанести удар. На самой границе миров, там, где реальность истончается до состояния паутины, готовой вот-вот порваться и выпустить наружу то, что никогда не должно было покидать свои пределы, где время течёт иначе — гуще, медленнее, словно патока, стекающая с края кувшина, застывая в воздухе тягучими нитями, — стояли трое. Трое на пороге вечности. Готовые. Алчущие. Амбициозные до мозга костей, до последней капли крови в жилах, до того самого предела, за которым уже не человек, но ещё не бог, а нечто среднее, нечто, застывшее в мучительном ожидании своего часа. Вокруг них простиралась пустота. Не та пустота, что бывает в беззвёздную ночь, когда небо затянуто тучами и ни огонька не пробивается сквозь мглу. Нет, это была пустота иного рода — живая, дышащая, наполненная шёпотом миллионов душ, что так и не нашли покоя, что блуждают между мирами, не в силах отыскать дорогу ни туда, ни обратно. Она клубилась у ног, заглядывала в глаза, шевелила невидимыми пальцами, касалась лиц, и от этих прикосновений, холодных и влажных, хотелось закричать, но крик застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип, в предсмертное сипение, что не слышит никто, кроме самой пустоты.

***

Перед ними, на троне из костей всех тварей, когда-либо населявших миры, восседал Джергал. Старый бог смерти взирал на них глазами, выцветшими от миллиардов душ, прошедших сквозь его владения, — бесчисленных, как песчинки в пустыне, как капли в океане, как звёзды на небе. Глаза эти были подобны двум высохшим колодцам, на дне которых ещё теплилась искра сознания — усталого, измученного, мечтающего лишь об одном: о покое. О том покое, который он дарил другим, но не мог обрести сам. Он устал настолько, что сама мысль о небытии казалась ему отдыхом — блаженной усладой, тихим выходом из бесконечного пира, где он вечно подавал яства, но никогда не вкушал их, где он вечно принимал души, но сам не мог раствориться в забвении. Трон его был сложен из позвонков драконов, из черепов великанов, из берцовых костей титанов, павших в незапамятные времена. Каждая кость хранила память о смерти, о последнем мгновении, о том ужасе, что испытывает живое, когда встречается с неживым. И этот ужас пропитывал всё вокруг, делал воздух тяжёлым, спёртым, почти осязаемым. — Трое смертных, — произнёс он, и голос его зашуршал, как осенние листья над свежей могилой, как песок, сыплющийся в склеп, как последний вздох умирающего, что срывается с губ вместе с душой. — Каждый из вас хочет стать богом. Каждый займёт своё место в этой цепочке мироустройства, каждый получит то, что заслужил, и то, что сможет удержать. Перед ним стояли трое. Трое, чьи имена ещё не вошли в легенды, но уже царапали когтями их порог, уже выбивали свои руны на скрижалях судьбы, уже вписывали себя в историю, которая ещё не была написана. Бэйн стоял справа — высокий, властный, с крепкими кулаками, сжатыми так, словно он уже душил миры, опутывая каждую глотку нещадной удавкой своей воли. Мышцы его бугрились под одеждой, дыхание было тяжёлым и размеренным, как у зверя, залёгшего в засаде. В глазах его, тёмных и глубоких, горело пламя тирании — жаркое, всепожирающее, не знающее пощады, не ведающее сомнений. Одежды его, тёмно-пурпурные с золотым шитьём, были изорваны в битвах, иссечены клинками, прожжены огнём, но он стоял прямо, как меч, вонзённый в землю, как скала, о которую разбиваются волны. Правая рука его была обнажена, и на ней, от запястья до локтя, мерцала чернотой перчатка, усыпанная драгоценными камнями — Чёрная Длань, что станет его символом на тысячелетия вперёд. В ней была его сила, его воля, его железная хватка, которой он намеревался сжать горло всего Фаэруна. Он был тираном ещё до того, как стал богом тирании. Он не просто жаждал власти — он был властью, её сутью, её воплощением, её самой безжалостной ипостасью. Страх, ненависть, раздор — всё это было для него не просто инструментами, но самой сутью бытия. Он не желал править мёртвыми — он желал властвовать над живыми, над их страхами и надеждами, над каждым вздохом и каждым шагом. Миркул замер слева — бледный, жаждущий, с плотоядным взглядом, устремлённым на владения Джергала. Он смотрел на них как голодный на пир — пир плоти и морока, пир вечной ночи, где смерть — лишь начало, а не конец. Кожа его отливала синевой, как у утопленника, пролежавшего в воде не один день, губы пересохли и потрескались, пальцы нервно подрагивали, словно уже ощупывали холодные тела тех, кто скоро станет его подданными. От него веяло холодом и сыростью, запахом разложения и тления, тем особым запахом, что появляется в склепах, где веками покоятся мёртвые. Его полное имя — Миркул Бей аль-Курси — было забыто ещё при его жизни, ибо он сам стёр его из памяти, оставив лишь то, что станет символом страха для всех смертных Фаэруна. Он был некромантом ещё до того, как слово это обрело смысл, постигая тайны смерти с такой одержимостью, с какой другие постигают жизнь. В его жилах не было горячей крови — там текла иная субстанция, тягучая и холодная, как смола, как ртуть, как та самая тьма, что ждала всех в конце пути. Он не просто изучал смерть — он любил её, лелеял, поклонялся ей. Для него смерть была не концом, а величайшим началом — дверью, за которой открывается истинная жизнь, вечная, неизменная, свободная от мук плоти. И он хотел быть властелином этой двери, держать ключи от всех гробниц Фаэруна, чтобы каждый последний вздох принадлежал ему. А Баал стоял чуть поодаль. Он держался в тени, которую отбрасывал трон Джергала, и если Бэйн был пламенем, а Миркул — тенью, то Баал был лезвием. Тонким. Острым. Холодным. Безудержным. Ненасытным. Высокий, но тощий — иссушённый внутренним голодом, которому нет утоления, который не насытить ни кровью, ни плотью, ни страданиями. Хрупкий на вид, но сильный той силой, что не в мышцах, а в стали, в хищной грации, в умении ждать. Одежда его — чёрная, простая, без украшений — облегала тело, не сковывая движений, готовая в любой момент стать саваном для очередной жертвы. В руке его не было оружия — он сам был оружием. Каждый палец, каждый сустав, каждый вздох были заточены под убийство. Он был убийцей ещё до того, как стал богом убийства, и для него это ремесло было не просто способом достижения цели, но самой целью, самой сутью, самым смыслом существования. Бэйн желал власти над живыми. Миркул — власти над мёртвыми. А Баал желал самого акта перехода — того единственного, сладостного мгновения, когда жизнь покидает тело, когда свет в глазах гаснет, когда душа срывается с губ вместе с последним вздохом. Он не смотрел на трон Джергала. Он смотрел на горла двух своих спутников — и улыбался. Улыбка эта не сулила ничего хорошего. В ней не было ни тепла, ни радости, ни даже злорадства — только знание. Знание того, что рано или поздно, так или иначе, но он доберётся до каждого. Что смерть — это не просто ремесло, это призвание. Это судьба. — Я устал, — произнёс Джергал, и в голосе его послышалась мольба, столь неожиданная для бога, что даже бесстрастный воздух дрогнул, даже тени на стенах замерли, даже пустота вокруг перестала дышать. — Моя ноша тяжела. Трое могут нести то, что утомляет одного. Трое могут разделить бремя, под которым прогнулась бы спина любого бессмертного. Бэйн шагнул вперёд. Сапоги его, окованные железом, гулко стукнули по каменному полу, выбив искру, что на мгновение осветила его лицо — суровое, решительное, не знающее сомнений. — Я возьму тиранию, — прорычал он. — Власть над теми, кто правит, и теми, кто ползает в грязи. Страх как инструмент. Гнёт как благо. Пусть трепещут все — от императоров до нищих, ибо нет никого выше того, кто держит в руках их судьбы. Я буду властелином ненависти и раздора, ибо именно они правят миром. Любовь слаба, а ненависть вечна. Добро умирает, а страх живёт в веках. Миркул выступил из тени, облизнув пересохшие губы кончиком бледного языка. — Я возьму мёртвых, — прошептал он, и шёпот этот прозвучал громче любого крика. — Тех, кто ушёл, но может вернуться. Тайну перехода. Право забирать последний вздох и право отдавать его обратно. Я буду Хозяином Костей, и все мертвецы Фаэруна будут знать моё имя. Я сделаю так, что ни одна душа не покинет мир без моего ведома. Ни одна могила не откроется без моего позволения. Джергал повернулся к третьему. — А ты, смертный? Что возьмёшь ты? Баал улыбнулся. Это не была добрая улыбка. Скорее — опасная. Интригующая. Такая, от которой у жертвы холодеет внутри, но поздно — слишком поздно бежать. — Я беру смерть, — сказал он. Голос его был ядовитым и одновременно приторно-сладким — как фрукт, в сердцевине которого прячется отрава, как вино, после первого глотка которого уже не остановиться. — Но не ту, что приходит сама, не жалкую, не естественную. Я беру ту, что приносят. Убийство. Последний жалкий вздох, вырванный твёрдой рукой. Хрип, оборванный на полуслове. Сердце, остановленное до срока. Жизнь, оборванная тогда, когда она должна была продолжаться. Я буду Владыкой Убийства, и каждое убийство, совершённое в мире, будет питать меня. Каждая капля крови, пролитая с именем моим на устах, будет моей пищей. Джергал долго смотрел на них. А потом — впервые за тысячелетия, впервые с тех пор, как мир стал миром, а он — его тюремщиком, — на губах старого бога появилось нечто, похожее на усмешку. — Вы не можете решить, кто из вас достоин трона, — сказал он. — Тогда пусть решит судьба. Он протянул руку. На иссохшей ладони его лежали три кости. Они были старыми — такими старыми, что само понятие времени казалось рядом с ними насмешкой. Пожелтевшие от эпох, покрытые сетью трещин, как старая бумага, как пергамент, что помнит забытые письмена. На каждой были вырезаны знаки — не руны, не письмена, а нечто более древнее. Знаки самой судьбы, что были старше любых богов. — Кости Морадина, — прошептал Миркул, и в голосе его прозвучал страх. — Я думал, они утеряны. — Бездна ничего не поглощает, — ответил Джергал. — Она лишь хранит. До времени. Он положил кости на каменный пол между ними. Три маленьких кусочка пожелтевшей кости. Они лежали неподвижно, но казалось, что они дышат — пульсируют в такт чему-то невидимому, неосязаемому. — Кто бросает первым? — спросил Бэйн, и голос его, обычно громоподобный, сейчас звучал приглушённо. — Ты, — сказал Джергал. — Ты пришёл за властью над живыми. Ты и будешь первым. Ибо живые всегда спешат. Бэйн шагнул вперёд. На миг — всего на миг — в его глазах мелькнуло сомнение. Тирания не знает сомнений, но здесь, перед костями, вырезанными из того, что было до богов, даже он чувствовал себя смертным. Уязвимым. Он наклонился. Пальцы его — привыкшие сжимать глотки и душить миры — дрогнули. Всего на мгновение. Но этот миг не укрылся от взгляда Джергала, и старый бог улыбнулся. — Бросай, — сказал он. — Или вечность не ждёт. Бэйн сжал кости в кулаке. Сжал так, что побелели костяшки, что ногти впились в ладонь, что воздух со свистом вырвался из лёгких. Он зажмурился — Бэйн, будущий бог тирании, зажмурился, как ребёнок, бросающий жребий в отцовском доме. И бросил. Кости звякнули о каменные плиты. Звук был негромким — всего три маленьких щелчка, но в тишине зала он прозвучал как удар молота по наковальне мироздания. Они завертелись. Заплясали по камню. Застучали, зацокали, закружились в бешеном ритме, и казалось, что им нет конца, что они будут вращаться вечно. А потом замерли. Шесть. Шесть точек на пожелтевшей кости. Шесть знаков, вырезанных рукой, что помнила рождение богов. Шесть — число совершенства, число завершённости, число того, что уже не изменить. Бэйн выдохнул. Так выдыхают после долгого бега, после битвы, выигранной на последнем дыхании. Он выпрямился, и в глазах его снова загорелся огонь. — Шесть, — сказал он, и голос его снова стал громом. — Судья решила. Джергал кивнул. — Ты, — сказал он, поворачиваясь к Миркулу. Миркул шагнул вперёд. В отличие от Бэйна, он не колебался. Он наклонился, и пальцы его — холодные, влажные, с длинными ногтями, похожими на когти, — сомкнулись вокруг костей. Он не сжимал их, как Бэйн. Он ласкал их. Гладил каждую трещинку, каждый знак, словно это было тело возлюбленной. — Бросай, — сказал Джергал. Миркул бросил. Кости взлетели вверх — выше, чем у Бэйна, выше, чем казалось возможным. Они кружились в воздухе, переворачиваясь, вращаясь, и в свете факелов казалось, что это не кости, а три падающие звезды. Они упали. Тишина. Пять. Пять знаков на пожелтевшей кости. Пять — число человека, число смертного, число того, кто стоит на пороге божественности, но ещё не переступил его. Миркул замер. Он смотрел на кости, и в глазах его — обычно пустых, обычно холодных — мелькнуло нечто, похожее на боль. — Пять, — сказал он, и голос его прозвучал как скрежет костей. Джергал кивнул. И повернулся к третьему. — Ты. Баал стоял в тени. Он не шагнул вперёд, когда пришла его очередь, — он вообще не двигался. Он стоял там, где стоял всё это время, и на лице его не было ни спешки, ни голода. Только холодное, ледяное спокойствие. — Я могу не бросать, — сказал он. — Можешь, — ответил Джергал. — Но тогда ты уйдёшь ни с чем. Баал улыбнулся. Улыбкой того, кто уже знает исход игры. — Хорошо, — сказал он. Он не наклонялся за костями. Он просто шагнул — один шаг — и кости оказались в его ладони. Не сжимающей, не ласкающей. Просто держащей. Так держат оружие, которое уже выбрало свою цель. — Ты не смотришь на них, — заметил Джергал. — Зачем? — ответил Баал. — Они уже знают, что выпадет. Я уже знаю. Ты уже знаешь. Зачем этот спектакль? — Ритуал, — сказал Джергал. — Ритуал отделяет богов от зверей. Боги следуют ритуалу. — А убийцы? — спросил Баал. Джергал посмотрел на него. Долго. Внимательно. И впервые за эту встречу на его лице появилось нечто, похожее на интерес. — Бросай, — сказал он. Баал разжал пальцы. Кости упали. Звякнули один раз — коротко, сухо. И замерли. Четыре. Четыре знака на пожелтевшей кости. Четыре — число земли, число смерти, число того, что остаётся, когда всё остальное уходит. Всегда проигрывающее. Всегда последнее. Тишина. Бэйн усмехнулся. Громко, победно. — Четыре, — сказал он. — Последний, как и положено. Что ты будешь делать со своим жалким ремеслом, Баал? Резать глотки крестьянам в тёмных подворотнях? Где величие в этом? Где власть? Миркул промолчал. Но в его глазах мелькнуло удовлетворение. Он не выиграл, но он не был последним. Баал смотрел на кости. Четыре. Он знал. Знал с самого начала. Знал, когда протягивал руку. Знал, когда разжимал пальцы. Знал, что проиграет. Он поднял глаза. Посмотрел на Бэйна. На Миркула. Улыбнулся. — Я могу разрушить твоё послушное королевство, Бэйн, — тихо сказал он. — Убивая твоих подданных. Одного за другим. Медленно. Неотвратимо. Пока ты не останешься голым королём без армии, без рабов, без единой живой души. Кого ты будешь тиранить, если не останется подданных? Он перевёл взгляд на Миркула. — И я могу уморить голодом твоё призрачное королевство, Миркул. Просто остановив свою руку. Ни одного убийства. Ни одной новой души. Твои владения иссохнут, как цветок без воды. Что ты будешь делать с мёртвыми, если не будет новых смертей? Тишина повисла в зале. Густая, плотная, осязаемая. Бэйн побледнел. Миркул сжал кулаки. Баал улыбнулся шире, обнажив острые зубы. — Мы нужны друг другу, — сказал он, и в голосе его зазвенела сталь. — Но не путайте моё ремесло с жалким. Убийство — это искусство. Это власть. Это последнее слово, которое всегда остаётся за мной. За мной — последний вздох, последний удар сердца, последняя мысль. За мной — финал любой истории.

***

Джергал смотрел на них. Кости лежали на каменном полу — шесть, пять, четыре. Три маленьких кусочка пожелтевшей кости, три голоса судьбы, которые сказали то, что должны были сказать. Он протянул руку, и кости взлетели, возвращаясь в его ладонь. — Ты победил, — сказал он Бэйну. — Владей тем, что желал. Ненависть, раздор, тирания — отныне твои. Ты будешь Чёрной Дланью, и трепетать перед тобой будут даже боги. Он повернулся к Миркулу. — Ты возьмёшь мёртвых. Царство теней, власть над теми, кто ушёл. Ты будешь Хозяином Костей, и каждое погребение будет прославлять тебя. Он посмотрел на Баала. И в глазах его, выцветших от вечности, мелькнуло нечто, похожее на уважение. — А ты, — голос Джергала стал тише, но в этой тишине было больше веса, чем в громе Бэйна, больше глубины, чем в шепоте Миркула. — Ты проиграл в кости, но выиграл в том, что важнее. Ты взял не власть над живыми и не власть над мёртвыми. Ты взял сам акт перехода. Мгновение между жизнью и смертью. Последний вздох. Последний удар. Последнюю мысль, оборванную на полуслове. Он замолчал. — Ты будешь Владыкой Убийства, — сказал он. — И не будет в мире силы, что могла бы остановить твою руку. Баал улыбнулся. Не той опасной, ледяной улыбкой, что обещала смерть, а другой — тихой, почти довольной, почти счастливой. — Этого достаточно, — сказал он. В тот день родилась Мёртвая Троица. В тот день Баал стал Владыкой Убийства. Грязного. Сладостного. Неумолимого. В тот день мир обрёл того, кто будет собирать свою жатву вечно, ибо смерти нет конца, как нет конца жизни, что порождает её снова и снова, в бесконечном круговороте крови и плоти. И Джергал, старый бог смерти, уступил свой трон. Не потому, что его победили, не потому, что его свергли, но потому, что он устал. Устал считать души, устал взвешивать судьбы, устал быть вечным. Он стал писарем новых богов, хранителем книг и свитков, свидетелем того, как трое смертных стали тем, чем никогда не могли стать боги, рождённые в небесах. Ибо они пришли не за славой — они пришли за тем, что было им суждено. Бэйн — за властью над живыми. Миркул — за властью над мёртвыми. Баал — за самим актом перехода, за тем единственным мгновением, ради которого стоило становиться богом. И пока будет жить в мире страх, пока будет существовать тирания, пока смерть будет находить свои жертвы, до тех пор будут жить и они. Трое. Мёртвая Троица. Боги, что пришли из праха и в прах вернутся, но между этими мгновениями будут править вечность.