II. Падение Баала.

Столетия проходили, как вода сквозь пальцы — быстро, неостановимо, оставляя после себя лишь мокрый след на камнях вечности, лишь воспоминания, что тускнеют и выцветают со временем, лишь сожаления, что гложут душу, даже если душа эта принадлежит богу. Время текло, не спрашивая позволения, не оглядываясь на тех, кто пытался его остановить, и Баал чувствовал, как каждая секунда, каждая минута, каждый час приближают его к чему-то неизбежному, чему-то, что он не мог контролировать, но мог отсрочить. Баал восседал на Троне Крови в Каласе, первом слое Геенны, и мир внизу истекал красным в его честь. Трон этот был вырезан из костей миллиардов убиенных — черепа, позвонки, рёбра складывались в причудливый узор, который при определённом освещении, при мерцании адского пламени, при танце теней на стенах складывался в оскаленную морду самого Владыки, в его насмешливый, жуткий лик, что смотрел на всякого, кто осмеливался приблизиться, с немым укором и обещанием неминуемой гибели. Подлокотники венчали золотые черепа — черепа богов, павших в незапамятные времена, черепа титанов, чьи имена стёрлись из памяти смертных, черепа демонов, что осмелились бросить вызов самому устройству мироздания. В глазницах их горел вечный огонь — не тот, что согревает и даёт свет, а тот, что жжёт и пожирает, тот, от которого нет спасения, тот, что видит саму душу и находит в ней то, что должно быть сожжено. Вокруг Трона простирался зал, которому не было ни конца, ни края. Стены его терялись во тьме, уходили в бесконечность, и только изредка, когда пламя в черепах вспыхивало ярче, можно было разглядеть, что стены эти сложены из чего-то, что когда-то было живым, — из плоти, из кожи, из того, что кричит и стонет, даже будучи мёртвым. Пол под ногами был гладким, как стекло, но стоило присмотреться, и становилось ясно, что гладкость эта обманчива — под тонкой плёнкой, под прозрачной коркой шевелилось что-то, билось, пульсировало, пыталось вырваться наружу, но не могло. И это биение, этот пульс, эта безнадёжная борьба создавали музыку — музыку, от которой кровь стыла в жилах, от которой волосы вставали дыбом, от которой хотелось закричать и никогда не останавливаться. Каждое убийство, совершённое с намерением, с ритуалом, с именем Владыки на устах убийцы, питало его. Каждая капля крови, пролитая во славу, во имя, во тьме, становилась каплей в его бесконечном пиру. Он пил эту кровь залпом — жадно, благодарно, вечно голодный. Ибо голод этот был ненасытен, как сама смерть, как сама бездна, что разверзается под ногами каждого живущего.

***

Он был жесток. Он был терпелив. Он был голоден. И голод этот не утолить ничем — ни кровью миллионов, ни страданиями тысяч, ни самой изощрённой пыткой, что длится вечность. Потому что голод этот — не тела, не плоти, не даже душ. Это голод по самому акту убийства, по тому мгновению, когда жизнь обрывается, когда свет в глазах гаснет, когда тело, только что тёплое и живое, становится холодным и пустым. Его жрецы — баалисты — выходили в ночь каждые десять дней, чтобы кормить своего бога. Они не убивали тайком, не крались в тени, зажимая жертве рот. Нет. Это было бы слишком просто, слишком обыденно, слишком... недостойно. Жертва должна была знать. Видеть лицо убийцы. Слышать имя Владыки. Почувствовать холод стали и понять — это конец, и конец этот во имя Его. В последний миг, когда жизнь утекает сквозь пальцы, жертва должна была осознать: её смерть — не случайность, не несчастный случай, а дар, подношение, ритуал. И в этом осознании была своя, особая, извращённая честь. Они выходили в ночь, облачённые в чёрные балахоны, с лицами, скрытыми капюшонами, но с открытыми глазами — глазами, что горели тем же голодом, что и у их бога. Они находили жертву — всегда одну, всегда подготовленную, всегда знающую — и смотрели ей в глаза. И жертва смотрела в ответ. И в этом взгляде, в этом последнем, предсмертном взгляде, было всё — и страх, и понимание, и принятие. А потом — удар. Один. Точный. Смертельный. — Убивай с наслаждением, — учил Баал своих последователей. — Или не убивай вовсе. Смерть без смакования — пустая трата крови. Что толку в убийстве, если ты не чувствуешь, как жизнь покидает тело? Что толку в крови, если ты не пьёшь её, не вдыхаешь её запах, не смакуешь её вкус? Иногда он спускался сам. В городах он являлся как Убийца — гуманоидный труп с лицом, искажённым вечной яростью, с ранами, из которых сочился чёрный ихор, пахнущий смертью и разложением. Он ходил по улицам, ступая бесшумно, и люди падали замертво, даже не успев закричать — просто от одного его вида, от одного дуновения той тьмы, что несла его иссохшая плоть. Тела его жертв не имели ран — они просто умирали, потому что сама смерть прошла мимо, потому что сама смерть коснулась их своим ледяным дыханием. И в глазах их застывал такой ужас, такое непонимание, такая мука, что даже видавшие виды палачи отворачивались, не в силах смотреть. В сельской местности он принимал форму Опустошителя — девятиметрового чудовища с рогами, закрученными в бараньи спирали, и глазами, пылающими адским пламенем. От его вопля кровь стыла в жилах, замерзала, превращалась в лёд, разрывающий сосуды изнутри. Он вытаптывал деревни, не оставляя ничего, кроме пепла и вопросов без ответов. Где бы ни прошёл Опустошитель, там не оставалось ничего живого — ни людей, ни скота, ни даже травы. Земля становилась мёртвой, выжженной, бесплодной, и проходили годы, прежде чем на ней снова могло что-то вырасти. А иногда он становился Казгоротом — тварью без формы, меняющей обличья быстрее, чем жертва успевала понять, от кого бежать. Текучий кошмар, жидкий ужас, воплощённая паника, он просачивался сквозь стены, сквозь сознание, сквозь саму реальность. Он был везде и нигде одновременно. Он был в каждом шорохе, в каждой тени, в каждом вздохе. И когда он настигал жертву, та не умирала — она просто исчезала, растворялась, становилась частью его самого, частью этого кошмара, что длится вечность.

***

Но Баал знал то, чего не знали другие боги. То, что скрывали от смертных и бессмертных. Бессмертие — иллюзия. Вечность — насмешка. Даже боги умирают. Даже те, кто создал миры, кто населил их жизнью, кто правил тысячелетиями, — даже они однажды падут. Вопрос лишь в том, когда и как. В последние годы перед падением он чувствовал это всё острее. Сначала это было едва уловимо — как далёкий гром за горизонтом, как первый треск льда на реке, когда весна ещё не пришла, но уже дышит в лицо тёплым ветром. Трон Крови, который всегда был твёрдым, как сама смерть, начинал дрожать. Едва заметно. Едва ощутимо. Но Баал чувствовал. Он чувствовал, как под тонкой плёнкой пола, там, где билось и пульсировало что-то живое, теперь начинало скулить. Не кричать, не стонать — скулить. Тонко. Жалобно. Так скулит раненый зверь, чувствуя приближение хищника, но не в силах подняться и бежать. Пламя в глазницах золотых черепов мерцало, тускнело, вспыхивало снова, и в этих вспышках Баал видел то, чего не видел раньше — трещины. Маленькие, тонкие, почти незаметные трещины на поверхности его реальности. Он смотрел на них, и впервые за тысячелетия в душе его шевельнулось нечто, похожее на страх. Не тот страх, что испытывает жертва перед лицом смерти — этого страха он не знал. Другой. Глубинный. Экзистенциальный. Страх того, кто понимает, что мироздание, которое он считал вечным, дало трещину. Что порядок, установленный Ао, не вечен. Что боги, которые казались незыблемыми, могут пасть. Он не знал, что именно грядёт. Не знал, кто похитил Скрижали Судьбы и зачем. Не знал, что Бэйн и Миркул, его старые спутники, плетут сети, в которых запутаются все. Но он знал — чувствовал нутром, тем самым чутьём, которое миллионы лет назад сделало его величайшим убийцей среди смертных, — что что-то идёт. Что-то огромное. Что-то неотвратимое. Что-то, перед чем даже боги — лишь пешки на доске судьбы. Иногда, когда зал погружался в тишину — ту самую, звенящую тишину, что бывает перед грозой, перед битвой, перед самой смертью, — ему казалось, что он слышит голоса. Не молитвы своих последователей, не стоны жертв, не шёпот Убийцы, что жил в его душе. Другие голоса. Далёкие. Приглушённые. Голоса богов, которые, как и он, чувствовали приближение конца. — Время выходит, — шептал кто-то, и Баал не знал, был ли это голос извне или его собственная мысль, обретшая плоть. — Время выходит для всех. Он сжимал подлокотники Трона Крови, и кости под его пальцами начинали петь — высоко, тонко, предостерегающе. Но что он мог сделать? Он был богом убийства, а не пророком. Он мог предвидеть смерть каждого, кроме собственной.

***

1358 год. Время Неприятностей. Всё началось с того, что кто-то похитил Скрижали Судьбы — древние таблицы, на которых сам Ао, Верховный Бог, начертал права и обязанности богов, законы мироздания. Говорили, что к этому были причастны Бэйн и Миркул, возжаждавшие могущества, что принадлежало лишь Ао. Разгневанный Верховный Бог изгнал всех божеств с их домашних планов, лишил их бессмертия и заставил ходить по земле Фаэруна в смертных обличьях. Баал почувствовал это мгновенно. Не как удар, не как боль, не как потерю. Как исчезновение. Как будто из-под ног убрали весь пол, как будто мир, который он знал, просто перестал существовать. Трон Крови под ним вздрогнул, застонал, и впервые за тысячелетия Баал услышал в этом стоне нечто, похожее на страх. Стены его зала, сложенные из плоти и кожи тех, кто когда-то был жив, начали таять. Не рушиться, не гореть, не рассыпаться в прах — таять. Медленно. Неумолимо. Как воск под пламенем свечи, как лёд под весенним солнцем, как сама реальность, когда она перестаёт быть реальной. Пол под ногами, тот самый, под которым билось и пульсировало что-то живое, пошёл трещинами — глубокими, широкими, и из этих трещин вырывалось нечто, похожее на дыхание. Холодное. Пустое. Смертельное. Он попытался удержать свой мир. Вцепился в Трон Крови, в эти золотые черепа, в эти кости миллиардов убиенных. Но Трон ускользал из его пальцев, как вода, как песок, как сама жизнь, которую он так любил забирать. Черепа рассыпались в прах, кости становились трухой, и через мгновение Баал стоял на коленях в пустоте, где ещё мгновение назад был его дом, его царство, его вечность. А потом был свет. Слепящий. Белый. Нестерпимый. Свет, которого не было в Каласе никогда. Свет, который жёг глаза, привыкшие к полумраку. Свет, который не оставлял тени. Свет, в котором негде было спрятаться. И когда свет погас, Баал открыл глаза. Он стоял на земле. На обычной, пыльной, тёплой земле Фаэруна. Солнце палило нещадно, и он, привыкший к полумраку своего царства, чувствовал, как кожа его горит, как глаза слепнут от света, как силы покидают его с каждым шагом. Он был смертным. Уязвимым. Слабым. Баал, Владыка Убийства, бог, перед которым трепетали миры, стоял на обочине пыльной дороги и не знал, куда идти. Боги пали на Торил. Лишённые силы, оторванные от своих небесных чертогов, они бродили по миру — уязвимыми, ранимыми, смертными. Для Владыки Убийства это была ирония, достойная слёз — или смеха, горького, как полынь, как яд, как сама смерть. Он чувствовал, как сила утекает из его пальцев, как вода утекает сквозь пальцы, как песок сквозь стеклянные часы. Как божественная кровь стынет в жилах, превращаясь в нечто тяжёлое, холодное, мёртвое. Как Трон Крови становится воспоминанием, миражом, насмешкой. Он брёл по пыльным дорогам, никем не узнанный, и впервые за тысячелетия ощутил то, что чувствуют смертные каждый день — страх. Страх этот был липким, холодным, он заползал в душу, как змея, и сворачивался там клубком, шипя и жаля. Баал боялся. Боялся не смерти — смерти он не боялся, ибо сама смерть была его ремеслом. Он боялся забвения. Боялся, что его имя сотрут из памяти, что его культ исчезнет, что о нём забудут. И этот страх был страшнее любой боли, любой пытки, любой агонии. Дороги, по которым он брёл, были пыльными и бесконечными. Он пил воду из придорожных луж, ел то, что находил в полях, и с каждым днём всё больше походил на тех смертных, на чью долю он никогда не обращал внимания. И тогда пришёл Цирик. Он вышел из тени, когда Баал остановился на ночлег в заброшенной хижине на краю леса — неподалёку от Борескирского моста, у реки, где вода текла медленно и тяжело, словно сама смерть. Баал поднял голову и посмотрел на того, кто пришёл его убить. Цирик не был похож на героя. Он был невысок, сутул, с бледным, испитым лицом и тёмными кругами под глазами. Одежда его была изорвана и перепачкана, пальцы нервно подрагивали, и весь он выглядел как человек, который долго не спал, долго бежал, долго чего-то боялся. Но в глазах его, бегающих, беспокойных, с расширенными зрачками, горел огонь. Безумный. Голодный. Огонь того, кто дорвался до власти и не намерен её упускать. В руках он сжимал Погибель Богов — меч, выкованный из сущности Маски, бога воров и теней. Это был не просто клинок — это был сам Маска, принявший форму оружия, дабы плести свои интриги. Лезвие мерцало, переливалось, жило своей собственной жизнью, и от него исходил запах — запах предательства, стали и чего-то ещё, чего Баал не мог определить. — Баал, — прошептал Цирик, и в голосе его слышалось благоговение пополам с ненавистью. — Владыка Убийства. А теперь — просто ещё один смертный, дрожащий от холода в забытой богами хижине. Баал посмотрел на него. В глазах его не было страха — только усталость и презрение. — Ты не понимаешь, что делаешь, мальчик, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти ласково, но в этой ласковости чувствовалась такая глубина, такая древняя, неизбывная мудрость, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился. — Сила, которую ты хочешь забрать, сожрёт тебя. Ты станешь тем, кем никогда не хотел стать. Эта сила не для смертных. Она для богов. — Я стану богом! — Цирик шагнул вперёд, и меч в его руке сверкнул в лучах заходящего солнца. — А ты станешь ничем! Но в голосе его, в этом крике, было нечто, что Баал, видевший миллионы смертей, распознал мгновенно. Страх. Не перед ним, нет — перед самим собой. Цирик боялся того, что делал. Боялся, что не сможет. Боялся, что сможет. Боялся, что меч в его руке — не его, что сила, которую он получит, будет не его, что он станет не богом, а марионеткой в чьей-то игре. — Ты слышишь его? — спросил Баал, кивнув на меч. — Он говорит с тобой. Шепчет. Обещает. Маска всегда обещает. Но что он возьмёт взамен? Ты думал об этом? Ты думал, что случится с тобой, когда ты примешь силу, которая не предназначена для смертных? Цирик дрогнул. Всего на мгновение. На одно короткое, едва уловимое мгновение в его глазах мелькнуло сомнение. А потом меч в его руке сверкнул ярче — и сомнение исчезло. Маска не собирался терять свою игрушку. — Молчи! — закричал Цирик. — Ты просто пытаешься меня запугать! Ты боишься! Ты, Владыка Убийства, боишься смерти! Баал медленно поднялся. В его движениях не было спешки, не было страха, не было той животной паники, которую Цирик, очевидно, ожидал увидеть. Было только то, что было всегда — грация хищника, спокойствие лезвия, уверенность того, кто знает, что смерть — это не конец, а всего лишь переход. — Я не боюсь смерти, — сказал он. — Я — смерть. И бросился в атаку. Баал сражался. Он был великолепен в своей ярости. Он был Убийцей, Опустошителем, Казгоротом — всем сразу и по очереди, перетекая из формы в форму, как ртуть, как вода, как дым. Вот он — высокий, тощий, с бледным лицом и острыми зубами, с пальцами, что заканчиваются когтями, оставляющими глубокие борозды на стволах деревьев. Он движется между деревьями, как призрак, как тень, и каждый его шаг — это смерть, каждый взмах руки — это убийство. А вот он уже не человек. Он — Опустошитель, девятиметровое чудовище с рогами, закрученными в бараньи спирали, с пастью, из которой вырывается пламя. Земля под его ногами трещит, деревья вырываются с корнем, и рёв его разносится над лесом, заставляя птиц взлетать в небо огромными стаями, заставляя зверей разбегаться в ужасе. Но Цирик не бежит. В руках его Погибель Богов — меч, который помнит вкус божественной крови, меч, который сам тянется к горлу Баала, сам ищет ту точку, где удар будет смертельным. И Маска, запертый в лезвии, шепчет Цирику на ухо — тихо, настойчиво, неумолимо: — «Вот так. Ещё шаг. Ещё удар. Ты видишь, как он слаб? Ты чувствуешь, как сила утекает из него? Она будет твоей. Вся. Бери.» Баал чувствует, как клинок Маски находит его снова и снова. Не глубоко, не смертельно — пока. Но каждая рана забирает часть его силы. Часть того, что осталось. Он пытается стать Казгоротом — текучим кошмаром, жидким ужасом, просачивающимся сквозь пальцы Цирика, сквозь его сознание, сквозь саму реальность. Но смертное тело не слушается. Форма не держится. Он распадается на части, собирается снова, но с каждым разом всё медленнее, всё труднее, всё болезненнее. — «Он умирает», — шепчет Маска. — «Он умирает, а ты будешь жить вечно. Ты станешь богом. Ты — избранный». И Цирик верит. Он хочет верить. Он так долго был никем — жалким, ничтожным, забытым. А теперь у него в руках меч, который убивает богов. Теперь он — тот, кто пришёл забрать трон у самого Владыки Убийства. Он бросается вперёд. Меч в его руке поёт — высоко, тонко, торжествующе. Баал уклоняется. Контратакует. Его когти рвут воздух, оставляя на лице Цирика три глубокие борозды. Кровь хлещет, заливает глаза, но Цирик не останавливается. Он уже не может остановиться. Он в трансе, в безумии, в том состоянии, когда человек превращается в оружие, а оружие — в человека. Они кружат по поляне, оставляя за собой кровавые следы. Хижина, в которой Баал пытался найти приют, разнесена в щепки. Лес вокруг горит — не от пламени, а от той тьмы, что вырывается из ран Баала, от той чёрной, жгучей крови, что пропитывает землю, заставляя её корчиться в агонии. Капли этой крови падают на траву, и трава вянет мгновенно, превращаясь в пепел. Падают на деревья, и деревья сгорают, не успев даже затрещать. Падают на камни, и камни покрываются трещинами, распадаются на куски, превращаются в пыль. Баал чувствует, как силы покидают его. Каждое движение даётся с трудом. Каждая форма, которую он принимает, держится всё меньше, всё слабее. Он пытается стать Убийцей — и чувствует, как смертная плоть отказывается принимать божественную сущность. Пытается стать Опустошителем — и не может набрать достаточно воздуха в лёгкие, чтобы издать тот самый вопль, от которого кровь стынет в жилах. Пытается стать Казгоротом — и остаётся человеком. Просто человеком. Смертным. Уязвимым. — «Сейчас», — шепчет Маска. — «Сейчас, Цирик. Бей». Цирик бьёт. Клинок входит в грудь. Пронзительно. Холодно. Окончательно. Баал замирает. Смотрит вниз, на рукоять, торчащую из его груди. На кровь — чёрную, густую, пахнущую смертью и древностью, — что хлынула на землю, пропитывая камни, впитываясь в песок, в траву, в самую душу этого места. Кровь Баала течёт рекой. Она заливает поляну, растекается к деревьям, к реке, к мосту, что стоит неподалёку. Она впитывается в воду, и вода, прозрачная ещё мгновение назад, становится красной — алой, багровой, кровавой. Говорят, что долгие годы после того вода у Борескирского моста была красной, как сама смерть. — Нет, — прошептал Баал, глядя в глаза Цирика, и в голосе его не было боли, только удивление. — Так не должно быть... это ложь...

***

Он умер. Тело его рухнуло на землю, и из него, из открытых ран, из пустых глаз, хлынула тьма — та самая тьма, что была его сущностью, его силой, его жизнью. Цирик стоял над ним, жадно вдыхая эту тьму, впитывая её в себя, и с каждым вздохом становился всё больше, всё сильнее, всё страшнее. Глаза его горели алым, на лбу проступали письмена, и в душе его рождалось нечто новое, нечто, что никогда не должно было родиться в смертном. Он смеялся. Смеялся, стоя над телом поверженного бога, и в смехе его было всё — и торжество, и безумие, и тот самый страх, который он так старательно подавлял. Потому что теперь, когда всё кончилось, когда сила вошла в него, он понял, что наделал. Он убил бога. Он занял его место. Но он не стал богом — он стал тюрьмой для того, что осталось от Баала, и игрушкой для Маски, который всё это время вёл его за руку. Маска в обличье меча смотрела на это и ждала. Ждала своего часа. Ждала, когда Цирик ослабнет, когда устанет, когда поверит, что всё под контролем. Ждала, чтобы нанести удар. Цирик впитал силу Баала. Занял его место. Стал новым богом убийства — жалкой пародией, тенью тени, самозванцем на троне, который никогда не должен был ему принадлежать. Но для мира, для смертных, для тех, кто молился и приносил жертвы, он стал Владыкой. И никто не знал, что истинный бог ждёт своего часа. Но Баал был терпелив. Он всегда был терпелив.